Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 13)

– Как все прошло?

– Грустно. Сложно. С больницей и организацией похорон проблем не возникло. Но встреча с мальчиком… Я и представить не мог, как там все запутанно.

Джинни не понимала, что он имеет ввиду. А потому не могла ничего ответить. Ей очень хотелось задать ему еще множество вопросов, но сейчас, видя, как он устал и как нуждается в ее помощи, она просто не могла этого сделать. Что именно запутанно, кто все запутал? Мама мальчика? У нее ведь наверняка есть семья, люди, которые могли бы организовать похороны, чтобы папе не пришлось этим заниматься? Нет. Нельзя спрашивать это. И она просто сидела рядом, чтобы ему не было одиноко, потихоньку допивая какао, приглядывая за ним, давая ему силы. Больше у нее никого не было.

Но в ту ночь Джинни не спалось. Утром, в воскресенье, ей не нужно было идти в «Дракона», поэтому она долго лежала в кровати в полудреме, пытаясь мысленно вернуться в то время, когда была еще совсем маленькой, и поймать обрывки былой жизни, пока они не канули обратно во тьму.

Например, она точно помнила какой-то трейлер. Может, они с папой снимали его на время отпуска? Но тогда отпуск тот не задался, потому что в ее воспоминаниях шел бесконечный дождь: капли неумолчно стучали по крыше, кругом все было пропитано влагой, даже простыни – и те намокли… А еще все было пропитано запахом тайн, хотя ничего конкретного Джинни на ум не приходило; просто какие-то секреты, какое-то убийство и ужас. Не настоящие. Там было безопасно, пугали только истории, а потому бояться было даже весело.

А вот у бабушки с дедушкой – родителей папы – было совсем не весело. Ни о каких убийствах там и речи не шло, но атмосфера в их доме, странные дни, проведенные там… И то, как бабушка ударила дедушку, а он отвернулся и просил ее вести себя потише, пока Джинни наблюдала за ними через стеклянную дверь, чувствуя прилив дурноты и слабости от того, насколько они несчастны.

Странно, что они с тех пор пропали из их жизни. Может, Рианнон права, и бабушка с дедушкой поссорились с папой, может, со всеми семьями это слушается. Но других родственников у Джинни не было. Ни двоюродных братьев и сестер, ни тетушек и дядюшек, а родные по материнской линии оставались существами мифическими: какая-то богатая семья из Порт-о-Пренса. Правда, им с папой никогда и не был кто-то нужен. Они были самодостаточны: общие шутки, домашние обязанности и поездки, его рассказы о работе, ее рассказы о рисовании; пускай он и делил иногда постель с дамами, которых Джинни встречала за завтраком, эти женщины оставались временным явлением, а она, Джинни, была всегда… Нет, они и правда были самодостаточны: пример идеальных отношений отца и дочери, и ничего не могло быть лучше.

А теперь придется разделить все это с братом.

Всего несколько дней, и этот мир, в котором можно было поделиться своими переживаниями и разговаривать, как взрослые, исчезнет навсегда.

Как он мог? Как он мог за все эти годы так и не рассказать ей, позволить думать, что она – единственный ребенок? Как он мог так поступить?

Глупо, но подумав об этом, Джинни начала плакать. Она ненавидела себя за эгоизм и за то, что ей дела не было до потерянного брата, Роберта, обездоленного мальчишки, вынужденного жить с незнакомцами, и все всхлипывала в подушку, как маленькая девочка.

Когда она вышла из комнаты, папы не было дома. «Он избегает меня», – решила Джинни. Она насыпала себе хлопьев, просмотрела раздел «Искусство» в воскресной газете в поисках анонсов интересных выставок (пойти на них она не могла, но даже читать было интересно) и отправилась в гавань.

День выдался солнечный и тихий; возможно, лучшее лето за много лет, если не лучшее, что она помнила. Благословение, наверное, или результат глобального потепления – и тогда это значит, что скоро все умрут. Но в то недолгое время, которое им пока отведено, приятно гулять вдоль устья реки, разглядывая каркас старого погибшего корабля, чьи ребра во время отлива показывались из грязи, и ухоженные маленькие яхты на якоре, махать старому проводнику, который кормил на станции кошку, слышать голос Энджи, напевающей на кухне яхт-клуба, и поприветствовать ее через открытую дверь, а потом спуститься к воде и – из чистого любопытства – свернуть на тропинку, ведущую к дому на сваях возле железнодорожного моста, где остановился Стюарт.

Он сам пригласил ее зайти, поэтому Джинни без колебаний поднялась по лесенке на веранду, опоясывающую дом, и постучала в дверь, хотя окна-иллюминаторы были еще занавешены.

Прошло около минуты, и дверь открылась: на пороге стоял Стюарт, одетый только в черные боксеры: спортивный, подтянутый, гладкокожий, потрясающий, эффектный – и очень заспанный. Джинни вручила ему воскресную газету, оставленную курьером на верхушке лестницы.

– Джинни! Который час?

– Время кофе. Прости, если разбудила.

– Ничего страшного. Заходи.

За входной дверью оказалась гостиная. Здесь было уютно, тепло и пахло так, как могло пахнуть только в мужском жилище. Но ничего не создавало ощущения угрозы, ничего не смущало ее, даже Стюарт, пускай и практически раздетый. Он был где-то за гранью привлекательности (если оперировать терминами Рианнон), возможно, из-за возраста или своей невозможной красоты; но и добрым он тоже не был, если эта характеристика означала, что он скучный или надежный. Джинни будто поддразнивало некое существо, не в полной мере человек, поддразнивало и испытывало: нечто среднее между искренним и честным животным и могущественным насмешливым богом.

– Открой занавески, – попросил Стюарт. – Если настало время пить кофе, не собираюсь отказывать себе в удовольствии. К тому же, мой вкуснее, чем у Энди.

Комната по очертаниям напоминала лодку или кабину яхты. Рамы иллюминаторов были сделаны из меди, на беленой деревянной стене рядом висели судовые часы и барометр, – словом, создавалось полное ощущение, будто ты в открытом море.

– Можно мне подняться на крышу? – спросила Джинни.

– Пожалуйста.

С веранды наверх уходила деревянная лестница, сама крыша была обшита досками. Джинни стояла у ограждения и смотрела на устье реки и яхт-клуб, которых никогда не видела с такого ракурса. Ей всегда хотелось разглядеть этот домик поближе, и вот это желание сбылось. Удивительное везение. Достаточно пожелать чего-то, и оно становится правдой.

Почувствовав запах кофе, она спустилась вниз.

– Какое прекрасное место! Вырасту и куплю этот дом. Буду тут жить.

– А чем будешь зарабатывать?

Они сидели на краю веранды на теплых досках настила, а внизу, среди водорослей, огибая красные бока маленькой прогулочной лодки, ударяя о деревянные сваи, плескались маслянистые волны.

– Стану художницей.

– Почему?

– Потому что у меня хорошо получается. Потому что я смотрю на что-то и немедленно начинаю думать, как это нарисовать и раскрасить. И еще… Моя мама была художницей. Была бы. Я хочу продолжить заниматься искусством ради нее.

– Та дама с Гаити? Там много художников.

– Да, но они все самоучки, – кивнула Джинни. – Любители. Я о них знаю. Но мама была другой. И я тоже. Понимаешь, стоит тебе увидеть работы Пикассо, Матисса и разных современных художников, и ты уже не можешь больше притворяться самоучкой, который никогда не встречал подобного… Ты все равно, что застрял: назад двигаться некуда, но и вперед не получается. Моя мама по-настоящему изучала живопись, и я тоже этим займусь.

– Европейскую живопись, – сказал Стюарт.

Джинни немного помолчала. В словах Стюарта был незаданный вопрос, и ему не нужно было формулировать его яснее; она именно это и пыталась описать Энди, у которого та же проблема возникла с темнокожими сверстниками в Бристоле: ты выглядишь черным, но ведешь себя как белый.

– Стюарт, как ты думаешь, есть ли разница между европейской живописью и живописью африканцев, например?

Она хотела спросить не это, а потому, прежде чем он успел открыть рот, продолжила:

– Я понимаю, что она существует. Но меня не это интересует. Понятно, что в искусстве Европы лица белые, пейзажи сплошь английские, французские или немецкие – или еще какие-то, но ведь картины – они не об этом…

– Я как-то видел работы китайского художника, который приехал в Англию. Он написал пейзаж Озерного края. Но его картина ничем не напоминала об Англии; на ней все выглядело китайским, даже горные пики выглядывали из тумана как на классических китайских полотнах.

– Это я тоже понимаю, – согласилась Джинни. – Но речь снова не о том. Тот художник видел все в традиции своей страны, только и всего. У него была эта традиция, к которой он принадлежал.

– Он, но не ты.

– Точно! Все не сводится к тому, чтобы рисовать чернокожих в технике наивного искусства. Это любой сможет. И белый художник сможет. Но мне нужен способ работать иначе…

– Как африканцы?

– Так ведь я и не африканка. Знаешь, я видела их скульптуры, ритуальные маски и прочее. Они производят очень сильное впечатление, очень мощное, но я не… не принадлежу ко всему этому. Не понимаю их значения. Все эти разговоры о предках… У меня ведь и английские предки есть, верно? Бессмысленно делать вид, будто я родом из Африки и потому должна вернуться к своим корням… Фактически, мои английские предки продали моих африканских предков в рабство. И кто я после этого? Преступник? Жертва?