Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 15)
– Но я уже потеряла!
– Это не так. Пойми, для нас ничего не изменится. Мы с тобой семья и всегда ею будем. Это он все потерял, ему сейчас плохо.
– Думаешь, я этого не понимаю? Просто мне очень бы хотелось знать, что еще ты от меня скрыл… Ведь есть же еще что-то? Все, что ты рассказывал про Гаити – это ведь тоже неправда? Мама на самом деле с Ямайки приехала, да? А она вообще существовала? Или ты взял меня в детском доме? О, я знаю: она не была художницей, да? Работала в каком-нибудь магазине продавщицей, а ты ее заметил, когда носки покупал, но в результате родилась я…
– Джинни, это все бессмысленно. Если бы ты только знала, как я хочу…
– Мне все равно, чего ты там хочешь, пап, вот честно.
– Хотя бы позволь мне…
– Ты даже картины ее не сохранил! Хотя бы одну!
Отпихнув стул, Джинни выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и бросилась на пляж – подальше от дома, подальше от слов и от него.
8
Роберт
Правда, ответа на вопрос, занимавший ее сейчас больше всего, у Джинни так и не было. Какой он, все-таки, этот ее брат? Она хотела спросить это у папы, когда тот вернулся, но пожалела его тогда и не стала поднимать эту тему; потом хотела спросить утром, но он ушел, а теперь они не будут разговаривать, пока кто-нибудь не сделает первый шаг к примирению. Джинни и ее отец так редко ссорились, что сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке. Состояние конфликта было ей незнакомо, и она невольно прокручивала в голове сказанные в гневе слова, гадая, не было ли среди них чего-то непростительного.
Но папа все равно виноват, решила она, сидя среди дюн, зарывшись босыми ногами в горячий песок. Он не имел права хранить этот секрет. И ей следовало бы догадаться…
Когда узнаешь о себе что-то такое, что остальные знали, но не говорили, всегда чувствуешь себя глупо: как будто все это время кто-то посмеивался за твоей спиной, считая наивной. Папа все знал, Джанет знала, Роберт знал, – все знали, что папа не был женат на маман. Все знали, а Джинни не знала. Из-за этого она злилась, чувствуя себя одураченной и очень несчастной.
Она пряталась среди дюн до пяти часов вечера, то задремывая, то просыпаясь, спускалась к каменистым бассейнам, иногда по полчаса или даже дольше разглядывая какую-нибудь морскую актинию, и вернулась домой в половине шестого только потому, что пора было отправляться на работу в яхт-клуб.
Посетителей по воскресеньям в ресторане почти не было, поэтому можно было бы поймать Энди и поговорить с ним, вот только он – редкий случай! – был подавлен и сердит; а может, просто мир сошел с ума и злился сам на себя. После смены Джинни отправилась домой, но быстро заметила, что шагает все медленнее и медленнее, надеясь, что время вовсе остановится и не придется возвращаться.
Папа в полглаза смотрел телевизор, но большая часть его внимания была поглощена разложенными на коленях бумагам.
– На кухне есть салат, – коротко заметил он.
– Я поела в яхт-клубе, – ответила Джинни, на секунду замерев в дверном проеме.
Повисшая между ними тишина на мгновение будто завибрировала. Если бы он поднял глаза и посмотрел на нее, чары бы спали – но он этого не сделал.
Джинни притворилась, будто наблюдает за происходящим на экране, а потом вышла из комнаты, захлопнув дверь.
На самом деле поесть в яхт-клубе ей не удалось, и в обед тоже – из-за ссоры, поэтому теперь Джинни очень хотелось есть. Впрочем, к салату она все равно не прикоснулась, а вместо этого отрезала себе кусок хлеба, густо намазала его арахисовым маслом, взяла блокнот для эскизов и уголь и ушла на центральную дорогу.
Там, устроившись на стене в золотых лучах заката, она попыталась передать на бумаге то, как дорога серой рекой бежит среди поросших травой склонов холмов, то петляя, то ныряя в лощину, то снова поднимаясь по склонам. Уголь подходил для таких рисунков гораздо лучше карандаша: толстую линию сложно было растушевать, раздвинуть пальцами, передавая текучесть образа. Эти места были и оставались царством Джинни, которое она не могла потерять, царством, не принадлежавшим ей по праву рождения, а завоеванным любовью и талантом – потому что иногда, окидывая свои работы непредвзятым взглядом, Джинни понимала: она талантлива. И в этом наброске тоже была жизнь. Он отражал не только дорогу, но и чувства художницы, передавал движение, беспокойство и энергию.
Именно тогда она решила, что возможность работать – это лучшая возможность в мире. Лучше даже возможности узнать, кто ты на самом деле и чем должен заниматься.
Медленно возвращаясь домой в сумерках, Джинни гадала, было ли ее матери знакомо это ощущение. Те утраченные картины… Вот бы отыскать их! Вдруг они смогли бы дать ответ на тот невысказанный вопрос Стюарта, помогло решить, как ей писать, как найти свою собственную технику.
Тем вечером она чувствовала себя сильной; сильной и уверенной. Набросок занял место на стене комнаты, возле двери и, переодеваясь ко сну, Джинни не сводила с него взгляд. Рисунок был хорошим. И рано или поздно она сможет отыскать язык, на котором сможет выражать себя, даже если этот язык ей придется придумать самой.
Уже засыпая, она подумала: что, если картины все еще в Великобритании? Вдруг мамина семья не захотела увозить их на Гаити? Вдруг они так и лежат где-то на складе или в галерее. Все возможно, ведь папа мог скрывать и еще что-нибудь.
И вот наступила среда, но история не получила развязки. Папа уехал в Ливерпуль, но после похорон позвонил и сказал, что вернется без Роберта: он приедет с Венди Стивенс на следующий день.
Приговор отсрочен, но Джинни только злилась. И что теперь делать с дополнительным днем свободы? В итоге большую его часть она провела у Рианнон: оставила папе на столе записку и ушла к ней ночевать.
К тому моменту между ней и отцом установилось некое подобие перемирия. А как иначе: нельзя было допустить, чтобы Роберт приехал и увидел, как в его новой семье все злятся друг на друга. Теперь они разговаривали, но не слишком часто, и ничего нового о Роберте папа ей так и не рассказал. Джинни знала, что он тихий, замкнутый, вежливый и у него темные волосы. Все равно, что чистый лист, и на нем она рисовала собственные образы: то холодного, злого, надменного узурпатора, то перепуганного, потерянного, несчастного мальчика, потерявшего мать. Последний, правда, был больше заслугой Рианнон, но у нее и о происхождении Джинни было совершенно другое представление – гораздо более приятное. По ее словам, ужасно романтично, если твои родители не были женаты, ведь это явно подтверждает, что они страстно любили друг друга, и ты тому подтверждение. Роберт же был данью традиции. Но Джинни это не убедило.
Весь четверг прошел в нервном ожидании. Венди Стивенс с Робертом должны были приехать в половине шестого, папа обещал вернуться с работы пораньше и встретить их. Джинни отпросилась со смены в яхт-клубе и провела день с Рианнон: они вместе накрывали на стол. Нашли единственную скатерть, отгладили ее, выставили чайный стол на лужайке, нарезали хлеб с коринкой, выставили масло, сконы, джем, имбирный пирог, достали фарфоровый сервиз, купленный несколько лет назад и с тех пор стоявший без дела. Это была ее идея, ее вклад. Папе она ничего не сказала.
– Комнату его приведем в порядок, когда он приедет, – решила Джинни. – Пускай сам выберет все. Думаю, это лучшее решение.
– А что, если ты в него влюбишься? – спросила Рианнон. Она лежала в гамаке, наблюдая, как Джинни переставляет чашки и блюдца. – Такое ведь часто случается.
– В каком смысле?
– Если разлученные братья и сестры потом встречаются, они часто влюбляются, – беспечно заявила Рианнон. – У них же очень много общего, и это просто невозможно контролировать. Возникает неудержимое сексуальное влечение…
– Не говори глупостей. Большей чепухи я даже от тебя еще не слышала.
– Как хочешь, но потом не говори, будто я тебя не предупреждала. Боже, мне пора. Они вот-вот приедут.
Она выбралась из гамака, но Джинни толкнула ее назад.
– Подожди! Я только что вспомнила! Разрушенный мост!
– Ну да, а что?
– Дафидд Льюис рассказал мне его историю. Ты знаешь, что там произошло?
– Какая-то автокатастрофа, – покачала головой Рианнон. – Нет, не знаю. И что же там случилось?
Джинни пересказала ей историю, которую услышала от Дафидда, – об оставленном ребенке и о куртке, подбитой мехом, о том, как куртка исчезла, а ребенок умер, – чувствуя, как покалывает глаза от подступающих слез. К счастью, Рианнон ее слова потрясли не меньше. Но Джинни добавила еще кое-что.
– На ярмарке я видела Джо Чикаго. Вблизи. И видела его куртку – она подбита мехом…
– Ну это же ерунда! Не мог это он быть.
– Мог.
– Да перестань. Это безумие…
– Послушай, он ведь бы в тюрьме, так?
– Да, но…
– Все это, по словам Дафидда, случилось примерно пятнадцать лет назад, а Джо Чикаго лет тридцать, не меньше, так что в то время ему могло быть как раз пятнадцать или даже больше… Он легко мог совершить это преступление.
Рианнон посмотрела на нее с сомнением.
– Понимаешь…
– Что? Я уверена, что права. Именно за это его и посадили.
– Понимаешь, я не уверена в том, насколько это все правда. Ну то есть… разве кто-то уйдет вот так, оставив ребенка в машине?
– Многие так поступят, – решительно кивнул Джинни. – Такое то и дело случается. И я знаю, что это правда. Уверена, если полистать старые газеты где-нибудь в архивах библиотеки, мы рано или поздно найдем подтверждение… Кстати, а твоя сестра не может об этом спросить мужа?