Филип Пулман – Разрушенный мост (страница 12)
Эта сцена заняла всего несколько секунд, но странное напряжение между Энди и Джо вызвало у Джинни приступ слабости. Она будто заглянула в черную дыру, открывшуюся на мгновение после удара Джо, а потом закрывшуюся снова, – и вот уже перед глазами опять лишь сияющая солнечная поверхность, скрывающая бурлящую тьму внутри.
– Вот, возьми, – Дафидд сунул ей в руку ириску.
– Ты видел?..
– Пускай Энди разбирается сам, – повторил Дафидд. – Не беспокойся о нем. У него жизней больше, чем у кошки. И кстати о кошках: не знаю, из кого они делают сосиски в этих хот-догах, но я бы съел один…
Спустя две минуты все трое уже держали в руках размокшие хот-доги, сочившиеся жиром и кетчупом.
– Вареный лук, фу, – с отвращением проворчал Энди. – Умоляю. Нужно было Герти с собой взять, отрезали бы сейчас по кусочку.
– Кто такая Герти?
– Да чертова туша лосося, – ответил Дафидд. – Честное слово, я ее выброшу. Надоело.
– Да она же только набирает сок, – возразил Энди.
– Лежит там, орет себе во мраке, – промурлыкал Дафидд в ответ. – А потом выберется из буфета однажды ночью и поцелует меня. Смотри-смотри, поезд-призрак!
Один раз они на него уже опоздали. Но из всех ярмарочных аттракционов поезд-призрак нравился Джинни больше всего; этот, к тому же, еще и выглядел достойно: внутри выли и гремели цепями призраки, у входа потрясал металлическими когтями Фредди Крюгер.
Энди кататься отказался: сказал, что и так на взводе. Джинни поморщилась, Дафидд купил им билеты, и они забрались в ближайший вагончик. Завыла сирена, и поезд тронулся, ворвавшись через распашные двери в густую темноту.
Со всех сторон то выпрыгивали скелеты, то доносилось неразборчивое бормотание призраков, то вдруг виднелись очертания поедавшей трупы нежити или начинала завывать баньши. Лучший поезд-призрак, на котором Джинни доводилось проехаться! Но вдруг все замерло. Вагончики неожиданно остановились, свет в ближайшем гробу погас, смолк отдаленный гул генератора.
Так они и сидели – в темноте и тишине.
– Что случилось? – спросила Джинни.
– Генератор сдох, – ответил Дафидд. – Так и будем теперь сидеть тут вечность. А потом превратимся в призраков – им, наверное, нужны свежие души. Вот невезение.
– Не двигайтесь! – донесся спереди чей-то крик. – Электричество включится буквально через минуту.
– А выйти можно? – раздался из темноты приглушенный голос.
– Нет! Оставайтесь на месте. Оставайтесь в вагончиках!
Снова воцарилась тишина, которую доносившийся снаружи шум ярмарки делал вовсе уж невыносимой. Дафидд закурил, и теперь его подсвеченное огнем и окутанное дымом лицо напоминало изображение какого-нибудь бога в таинственном храме, окруженное палочками благовоний.
– Дафидд?
– Чего?
Они говорили очень тихо, почти шепотом.
– У Энди проблемы?
– Не больше обычного. Я бы просто ему не мешал.
– А Джо Чикаго сидел в тюрьме когда-нибудь?
– Говорят и такое. Но я-то откуда знаю.
Еще несколько секунд они молчали. Потом Джинни вспомнила кое о чем другом.
– Слушай, а ты слышал про
– Разрушенный мост? Ну да. Он находится выше по руслу Гвинант. Я там купался раньше.
– Что там случилось? Почему он был разрушен?
– Это давно было. Какой-то парень ехал через него ночью с ребенком, совсем малышом. Была зима, ночь, снег кругом. Не знаю, что именно случилось – может, машину повело или она в стену врезалась, – но только ему пришлось бросить автомобиль и идти за подмогой. Ребенка он в салоне оставил: завернул в куртку на меху или в тулуп, как я понял, чтобы тот не замерз. Добрался до ближайшей фермы или телефонной будки, не знаю, а когда вернулся, оказалось, что куртку украли, а ребенок умер. Замерз насмерть. Вот и все. Не знаю. Кто тот парень был, не знаю, нашли ли вора.
Джинни сидела в темноте, а перед ее воображением так и мелькали образы. Она легко могла представить белое безмолвие, брошенную на мосту машину, темную фигуру, крадущуюся прочь с подбитой мехом курткой в руках…
– Это правда? – с трудом выдавила она.
– Правда? Насколько мне известно, да. Но это давно было. Десять или пятнадцать лет назад, может и больше. А тебе зачем?
– Не знаю. Мы просто были там на днях, я услышала название. Вот и стало интересно…
Снаружи донесся гул: кто-то пытался запустить генератор. Джинни порадовалась этому шуму: он скрыл дрожь в ее голосе. И темнота была ей на руку: в ней не видны были слезы на глазах. Рядом завыла сирена, вагончик тронулся, в гробу поднялся последний скелет, и поезд выкатился наружу, заставив пассажиров моргать от солнца и прикрывать глаза руками.
– Простите, – крикнул отвечавший за аттракцион мальчишка, подтягивая вагончики вперед.
Энди пытался убедить его вернуть стоимость билетов.
– А вдруг это оказало разрушительное воздействие на их психику, – сказал он, потирая руки. – Им там грозили ужасные опасности духа и фантомные переживания, это достаточный повод для суда.
Мальчишка смерил его взглядом.
– Да пошел ты, – фыркнул он.
– Тоже верно, – согласился Энди. – Понимаю вашу точку зрения. Очень аргументировано. Вполне обоснованно…
Оставив позади поезд-призрак, они вернулись на ярмарку. Скоро нужно было возвращаться домой. Джинни гадала, чем сейчас занят папа, встретился ли он уже с Робертом, когда будут похороны – в голове у нее крутилась еще дюжина других вопросов, но и рассказ о том, что произошло на разрушенном мосту, зацепил ее не меньше. Услышанное заставило ее измениться где-то очень глубоко внутри, и эта история теперь стала частью ее самой, частью того, что позволило ей стать тем, кем она была. Но что все это значило…
– Здесь весело, – подытожил Дафидд, садясь за руль. – Мне понравилось.
– Что именно? – спросил Энди.
– Поезд-призрак. На нем можно было бы неплохо выспаться, если бы не призраки. Ну да ладно. Поехали домой, посмотрим, не пробралась ли Герти в мой спальный мешок.
7
Белая ворона
В лесу кого-то убили. Джинни знала значение этого слова, потому что ей рассказала Мэв. «Убить» – значит ударить ножом так сильно, что из тебя вытечет вся кровь, и через несколько секунд ты умрешь. Глядя из окна трейлера, Джинни видела, как темная вода скапливается на листьях, струится по их поверхности и стекает с края как по водосточной трубе. Вода была и внутри трейлера, даже окно запотело и покрылось крошечными капельками тумана. Если водить по поверхности стекла пальцем, они собирались в маленькую речку и струей бежали к раме.
Шипела газовая горелка. Мэв рассказывала, что другая маленькая девочка однажды решила потрогать пламя, но стоило ее коже коснуться яркой его сердцевины, она тут же сгорела. Так девочка и жила с одним пальцем, на котором не было ни ногтя, ни кожи, только голая кость, как у скелета.
В день, когда дождь наконец закончился, Джинни и Доун отправились на улицу с двумя кусками плотного картона. На одном нужно было стоять, а другой класть рядом на мокрую траву, чтобы потом перепрыгнуть на него и переложить первый – и так без конца. Влажные стебли считались отравленными, поэтому касаться их нельзя было ни в коем случае, иначе непременно умрешь, но на краю поля они были такими высокими, что склонялись над картонными убежищами, а потому девочки, наверняка, тысячу раз пали жертвами этого яда. А потом они добрались до места, где начинался лес, и дерева, у которого зарезали человека, и Джинни шепотом рассказала эту историю Доун, почти касаясь губами ее уха. Волосы Доун странно пахли. Услышав про убийство, она начала плакать. Когда они вернулись к ужину, Доун пожаловалась Мэв, и та ударила Джинни по ноге. Девочка так удивилась, что едва могла дышать.
Как-то раз она забралась на кушетку Мэв, пока той не было рядом, и нашла над ней маленькую дверцу. Джинни думала, дверца ведет на крышу, и открыла ее, но за ней оказался маленький шкафчик, крохотная комнатка, спрятанная прямо над койкой. Внутри стояла бутылка, стакан, лежало несколько сигарет, косметика Мэв и пара книг. Джинни позвала Доун, они накрасили губы, взяли сигареты и притворялись, что курят. И, хотя все это было понарошку, Мэв все равно узнала и поколотила обеих. От сигарет приятно пахло, но Доун из-за них кашляла, поэтому дышать нужно было очень осторожно. Джинни лежала на верхней койке, задерживая ради Доун дыхание так долго, как только могла, и слушала тихий шорох плеера Мэв, доносившийся из-за разделявшей их складной ширмы, шипение газовой горелки и тяжелый стук капель дождя, которые падали на крышу с темных, истекающих влагой листьев.
В тот вечер папа вернулся в половине одиннадцатого. Джинни ждала его и, заслышав шорох колес по подъездной дорожке, сразу направилась к холодильнику, чтобы достать оттуда банку пива – но пива больше не осталось. Папа выглядел измученным; бросив ключи от машины на стол, он поцеловал ее и стянул ботинки. Джинни немедленно захотелось обнять и защитить его. Но как ему помочь?
– Сделай нам какао, – попросил папа. – Я очень устал.
Она принесла чашки в гостиную. Папа устроился в кресле, закрыв глаза. Из проигрывателя доносились звуки фортепианной сонаты Моцарта.
– Держи, пап, – сказала Джинни. – Не спи пока.
Папа сел и забрал у нее чашку. Джинни опустилась на софу рядом. Из-за жары окна были открыты нараспашку, и музыка не могла полностью скрыть густую тишину бескрайней ночи, так непохожую на камерную тишину дома. Торшер освещал только одну сторону папиного лица: глаза оставались в тени, а линия между носом и уголком рта, наоборот, выделялась очень ярко, так что он казался гораздо старше и совершенно изнуренным. Пока он прихлебывал какао – напиток детей и стариков – Джинни гадала, каким он станет, когда состарится, и кто будет присматривать за ним, если она уедет. Эта мысль помогла ей понять, как сильно она его любит.