Филип Пулман – Лира Белаква (страница 15)
У всех этих разрозненных, потрепанных обрывков есть своя история и свой смысл. Если сложить несколько из них вместе, будет похоже на след ионизирующей частицы в пузырьковой камере: они прочертят маршрут, которым шло нечто слишком таинственное, чтобы его можно было увидеть. Этот маршрут и есть история. Глядя на череду пузырьков на экране, ученые узнаю`т историю частицы, которая их произвела: что это была за частица; что побудило ее двигаться именно в эту сторону, и как долго все это будет продолжаться.
Доктор Мэри Малоун наверняка была хорошо знакома с историями подобного рода, когда искала темную материю. Но при этом, посылая открытку старому другу вскоре после первого своего приезда в Оксфорд, она могла и не догадываться, что сама эта открытка прочертит маршрут новой истории. Возможно, некоторые частицы умеют двигаться назад во времени; возможно, само будущее влияет на прошлое, но как – мы пока не понимаем. А может, вселенная просто куда разумнее нас. Есть многое на свете, чего мы пока не умеем понять.
История, которую вы сейчас прочитаете, – как раз об этом. В том числе, об этом.
Лира и птицы
Теперь Лира нечасто вылезала из окна своей комнаты. На крышу Иордан-колледжа нашелся путь получше: привратник выдал ей ключ от лестницы, которая вела на самый верх надвратной башни. Ключ он ей выдал потому, что сам уже стал староват, чтобы четыре раза в год лазить наверх – проверять, как поживают каменная кладка и свинцовый лист, как этого требовали его должностные обязанности. Лира возвращалась с полным отчетом, а он подавал рапорт казначею. Взамен Лира получила возможность забираться на крышу, когда пожелает.
Когда она лежала на свинцовой крыше, видеть ее могло только небо. Квадратную площадку окружал невысокий парапет, и Пантелеймон, приняв облик куницы, нередко дремал, обернувшись вокруг декоративного зубца на южном углу, пока Лира сидела, прислонившись спиной к прогретому солнцем камню, и читала принесенные с собой книги. Иногда они бросали дела и наблюдали за аистами, гнездившимися на башне святого Михаила на той стороне Терл-стрит. У Лиры был план переманить их в Иордан: она даже затащила на крышу несколько досок и соорудила из них нечто вроде платформы, основания для гнезда, как сделали в башне напротив. К сожалению, ничего не вышло: аисты хранили верность Святому-Михаилу, и делай с этим что хочешь.
– Они бы все равно надолго не остались, – заметил Пантелеймон. – Мы же все время сюда таскаемся.
– Уверена, мы могли бы их приручить, – возразила Лира. – Что они едят?
– Рыбу, – наугад сказал Пантелеймон. – Лягушек.
Он валялся на парапете и лениво вылизывал свою шерсть цвета красного золота. Лира встала, облокотилась рядом с ним на камень, который приятно грел руки, и посмотрела на юго-восток, где над шпилями и крышами в дымке виднелись темно-зеленые кроны деревьев.
Вечерело.
Лира ждала скворцов. В этом году они прилетели в Ботанический сад просто в невероятном количестве, и каждый вечер взвивались над деревьями, словно клубы дыма. Они кружили, ныряли и чертили фигуры в светлом небе над Оксфордом. Их были тысячи.
– Миллионы, – поправил Пантелеймон.
– Может и миллионы – запросто. Вряд ли кто-то мог бы их сосчитать. Гляди, гляди, вон они!
Это были не отдельные птицы и даже не отдельные черные точки на синем фоне: птичья стая была… личностью. Огромный, затейливо выкроенный кусок вуали, продевался сам сквозь себя, складывался, растягивался и сворачивался в трех измерениях сразу, ни разу не запутавшись, выворачивался наизнанку, изящно развевался, колыхался вперед и назад, и снова насквозь, взлетал, и опадал и взлетал снова.
– Как будто они хотят что-то сказать… – сказала Лира.
– Как будто подают сигналы…
– Все равно никто не узнает, о чем это они. Никому еще не удалось понять их танец.
– Может, он ничего и не значит. Может, он просто есть.
– Все на свете что-то значит, – строго возразила Лира. – Надо просто выяснить.
Пантелеймон перескочил с зубца на угловой камень и вытянулся на задних ногах, опираясь на хвост и пристально глядя на огромную колышущуюся стаю над дальним концом города.
– И что тогда
Лира сразу поняла, о чем он – она и сама смотрела туда же. Что-то вносило диссонанс, что-то мешало плавному, подобному движению дыма и знамен, колыханию птичьей стаи, словно это чудесное, многомерное покрывало где-то завязалось узлом и никак не могло распутаться.
– Они на кого-то нападают, – Лира приставила ладонь козырьком к глазам.
И приближаются. Теперь их было не только видно, но и слышно: жуткий, пронзительный, свирепый щебет. Птица в центре этого клубка ярости металась то влево, то вправо, взмывала вверх, падала чуть ли не до самых крыш. Когда все это приблизилось к шпилю университетской церкви, Лира и Пантелеймон вздрогнули от изумления. Они пытались определить, к какому виду относится птица, которая вызывала такое смятение среди скворцов, но поняли, что ошиблись даже с видом – никакая это была не птица, хотя и выглядела похоже. Это был деймон. Деймон ведьмы.
– Это еще кто-нибудь видит? Кто-нибудь смотрит туда же? – всполошилась Лира.
Черные глазки Пантелеймона обежали каждую крышу, каждое окно в пределах видимости. Лира свесилась с башни и оглядела улицу в обе стороны, квадратный двор Иордана и все его крыши. Граждане Оксфорда спокойно занимались своими обычными делами. Птичий гам в небесах не вызвал у них ни малейшего интереса – ну и хорошо, потому что природу деймона ни с чем не спутаешь. Один вид птицы без ее человека вызывал ужас и панику – такие, что хотелось закричать!
– Сюда давай, сюда! – сквозь зубы бормотала Лира.
Кричать она не решалась, но подпрыгивала на месте и размахивала руками. Пантелеймон тоже изо всех сил старался привлечь внимание мечущегося деймона, перепрыгивая с зубца на зубец и вертясь волчком.
Стая подлетела совсем близко, и деймона стало видно лучше: черная птица размером с дрозда, с длинными выгнутыми крыльями и раздвоенным хвостом. Неизвестно, чем он так рассердил скворцов, но они были вне себя от страха и ярости – пикировали на него, клевали, царапали, пытались сбить на лету.
– Сюда! Сюда, к нам! – кричал Пантелеймон.
Лира распахнула люк, показывая путь к спасению.
Туча птиц клубилась прямо у них над головой, гам стоял просто оглушительный. Наверняка люди внизу уже задирают головы, пытаясь понять, что за побоище развернулось в небе. Птиц было так много – над башней бушевала настоящая черная метель, – что Лира закрыла голову руками и перестала видеть деймона.
Зато Пантелеймон не перестал. Когда деймон нырнул вниз, к крыше, Пантелеймон присел на задние лапы, взвился в воздух, схватил его передними, упал и покатился вместе с ним к люку. Они неуклюже упали внутрь, и Лира, молотя кулаками налево и направо, кинулась следом и захлопнула за собой крышку люка.
Скорчившись сразу под ней на верхних ступеньках лестницы, она прислушалась: вопли и визг снаружи сразу стали тише. Потеряв из вида объект своей ненависти, скворцы, кажется, забыли о нем.
– Что теперь? – донеся до Лиры шепот Пантелеймона.
Вниз от узкой площадки, где они сидели, спускалась деревянная лестница, в которой была дверь. Еще одна дверь вела в апартаменты молодого доктора Полстеда, одного из немногих ученых, еще способных по нескольку раз в день залезать на башню и обратно. Доктор был молод, на слух не жаловался, и наверняка слышал, как Лира прогрохотала по крыше и захлопнула люк.
Она приложила палец к губам. Пантелеймон разглядел в полумраке ее жест, все понял и тоже повернул голову, прислушиваясь. Рядом с ним виднелось что-то более светлое. Глаза Лиры почти привыкли к темноте, и она различила тельце деймона и клинышек белых перьев у него на гузке.
Все было тихо.
– Сэр, – прошептала она, – вас нужно спрятать. У меня тут есть холщовая сумка. Если позволите, я могла бы отнести вас к нам в комнату…
– Да, – раздался едва слышный ответ.
Лира прижалась ухом к люку и, не услышав больше птичьего гомона, осторожно приоткрыла его и выскочила наружу – за сумкой и книгами. Скворцы оставили на обложках обильные свидетельства своей последней трапезы. При мысли о том, как она будет объяснять это библиотекарю колледжа Святой Софии, Лира поморщилась. Она осторожно взяла испачканные книги и уже собралась спускаться, как Пантелеймон прошептал:
– Тс-с…
Из-за нижней двери донеслись голоса: от доктора Полстеда выходили двое. Это явно были гости: семестр еще не начался, и домашних занятий доктор не вел. Лира раскрыла сумку. Их гость заколебался. Он был деймоном ведьмы и привык к бескрайним небесам Арктики, тесный холщовый мешок его пугал.
– Сэр, это всего на пять минут, – тихо сказала Лира. – Нельзя, чтобы вас кто-то увидел.
– Вы – Лира Сирин? – спросил он.
– Да.
– Очень хорошо.
И он аккуратно ступил в сумку, которую она приглашающе раскрыла для него.
Лира бережно подняла сумку и стала ждать, пока голоса внизу стихнут. Тогда она переступила через Пантелеймона, спустилась на один пролет и тихонько приоткрыла дверь. Пантелеймон, подобный черной струйке, утек в щель. Лира повесила сумку на плечо и шагнула следом.
– Лира! Что у вас там происходит? – раздался голос у нее за спиной.
Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди. Пантелеймон, кравшийся впереди, зашипел.