Филип Дик – Око небесное (страница 38)
Марша тихо сидела в гостиной со сцепленными руками, взгляд ее был устремлен прямо перед собой. Она не подняла глаз, когда он вошел в комнату.
– Любимая, – сказал он.
– Всё?
– Да, всё. Он умер. И нам стоит этому радоваться. Больше она ничего ему не сделает.
– Я ему завидую. С нами она даже еще не начинала.
– Но она ненавидела котов. А нас – нет.
Марша слегка шевельнулась.
– Помнишь, что ты сказал ей тем вечером? Ты напугал ее. И она этого не забыла.
– Да, – признал он. – Наверняка не забыла. Скорее всего, она вообще ничего не забывает. – Вернувшись на кухню, он начал готовить кофе. Он уже разливал его по чашкам, когда Марша тихо вошла и потянулась за сливками и сахаром.
– Ну, – сказала она, – вот и наш ответ.
– На какой вопрос?
– На вопрос, можем ли мы жить. Ответ – нет. Хуже, чем нет.
– Не бывает ничего хуже, чем нет, – сказал он, но и сам услышал, насколько неубедительно это прозвучало.
– Она ведь безумна, верно?
– Судя по всему, да. Параноик с бредом преследования и теорией заговора. У всего, что она видит, есть какое-то значение; все является частью заговора, направленного против нее.
– А сейчас, – сказала Марша, – у нее нет оснований беспокоиться. Потому что сейчас, впервые в жизни, она в состоянии бороться с этим самым заговором.
Прихлебывая обжигающий кофе, Хэмилтон сказал:
– Думаю, она и впрямь верит, что создала копию реального мира.
Хэмилтон поднялся и начал обходить дом, опуская везде жалюзи. Был вечер, и солнце погрузилось в забвение. На улице, за пределами дома, было темно и прохладно.
Из закрытого на ключ ящика стола он достал свой пистолет и начал снаряжать обойму.
– Если она и управляет этим миром, – сказал он пристально наблюдающей за ним жене, – то это еще не делает ее всемогущей.
Он положил пистолет во внутренний карман пальто. Тот подозрительно оттопырился. Марша слабо усмехнулась.
– Выглядишь как преступник.
– Я частный детектив.
– Где же твоя грудастая секретарша?
– Это ты, – сказал Хэмилтон, отвечая на ее улыбку своей.
Марша стеснительно подняла руки.
– Я все думала, заметишь ли ты, что я… снова, как была.
– Я воистину заметил это.
– Все в порядке? – спросила она робко.
– Ну я потерплю тебя. Во имя нашего общего прошлого.
– Так странно… Я чувствую себя такой… объемистой. Такой… неаскетичной. – Плотно сжав губы, она немножко покрутилась на месте. – Как ты думаешь, я привыкну к этому снова? Но правда – так странно… Наверное, я до сих пор еще под влиянием Эдит Притчет.
Хэмилтон с иронией сказал:
– Это была прошлая станция, проехали. Мы сейчас на следующей.
В своей робкой радости Марша предпочла не услышать его.
– А пойдем вниз, Джек. В комнату аудиофила. Где мы сможем – ну, расслабиться и послушать музыку. – Она подошла к нему и положила свои маленькие ладони ему на плечи. – Можно? Ну пожалуйста?
Грубо отстранившись от нее, он ответил:
– Как-нибудь в другой раз.
Она осталась стоять в смятении, с болью и удивлением.
– В чем дело?
– А ты не помнишь?
– А-а, – кивнула она. – Эта девушка, официантка эта. Она исчезла, верно? Когда вы с ней были там внизу.
– Она не официантка.
– Ну да, наверное. – Марша снова повеселела. – Ну в любом случае она ведь вернулась. Так что все в порядке, разве не так? И… – она с надеждой заглянула в его лицо, – я не возражаю насчет нее. Я понимаю.
Он не знал, злиться ему или смеяться.
– Насчет чего ты понимаешь-то?
– Я понимаю, что ты чувствовал. Я имею в виду, что это все не имело к ней никакого отношения; она была для тебя просто способом самоутвердиться. Ты так
Он обнял ее и крепко прижал к себе.
– Ты личность с невероятно широкими взглядами.
– Я верю в то, что на вещи надо смотреть по-современному, – упрямо сказала Марша.
– Я очень рад это слышать.
Чуть отстранившись, Марша с намеком потянула за воротничок его рубашки.
– Ну, может, все-таки? Ты мне уже много месяцев не ставил пластинок… не так, как раньше. Я страшно ревновала, когда вы вдвоем спустились туда. Хорошо бы послушать что-нибудь из наших старых любимых записей.
– Ты про Чайковского? Обычно ты его имеешь в виду, когда говоришь про «старых любимых».
– Сходи включи свет и обогреватель. Сделай там все красиво, маняще и притягательно. Чтобы так оно было, когда я спущусь.
Он наклонился и поцеловал ее в губы.
– Все там будет излучать эротику.
Марша скорчила гримаску.
– Ох уж эти ученые.
На лестнице было холодно и темно. Аккуратно нащупывая дорогу, Хэмилтон спускался во мрак ступенька за ступенькой. К нему отчасти вернулось хорошее настроение благодаря знакомой рутине любви. Беззвучно что-то напевая, он продвигался все дальше в темные глубины подвала, прокладывая путь с привычным автоматизмом…
Что-то грубое и скользкое задело его ногу и прилипло к ней. Тяжелая тягучая нить, обмазанная чем-то липким и влажным. Он резко отдернул ногу. Но внизу, под ним, у основания лестницы, что-то волосатое и массивное пробежало по комнате и затихло там.
Не двигаясь, Хэмилтон привалился к стене. Он протянул руку и попытался нашарить выключатель внизу. Наконец его пальцы дотянулись до своей цели, резким движением он включил свет и выпрямился. Свет затрепетал, включаясь – дрожащая желтая лужица в сумраке.
Поперек лестницы в подвал висела целая связка нитей, частью порванных; многие из них сплетались в бесформенный серый канат. Сеть грубого и неуклюжего плетения, сработанная наскоро, без изящества кем-то гигантским, приземистым и чудовищным. Ступени под ногами были покрыты пылью. Потолок над головой уродовали огромные грязные следы, словно тот, кто сплел сеть, прополз повсюду, исследуя каждый уголок и трещину.
Мигом лишившись всех сил, Хэмилтон опустился на ступеньку. Он чувствовал – она там, внизу, ждет его в комнате аудиофила, в зловонной тьме. Он спугнул ее, вслепую задев ее недоплетенную сеть. Сеть была недостаточно крепкой, чтобы удержать его; он все еще мог бороться – освободиться.
Так он и сделал, тщательно и осторожно, как можно меньше колебля сеть. Нити отцепились от него, и нога освободилась. На его штанине остался жирный след липкой субстанции, словно по нему прополз огромный слизняк. Дрожа всем телом, Хэмилтон ухватился за перила и начал подниматься обратно наверх.