Филип Дик – Око небесное (страница 29)

Но Хэмилтон схватил ее за руку и грубо втащил обратно.

– Отвечай мне! Тебе так больше нравится, верно ведь? Тебя устраивает то, что старая, толстая ханжа вычистила из мира секс и все неприятности?

– Ну, – сказала Марша задумчиво, – я действительно считаю, что некоторая уборка может пойти миру на пользу, да. И если вы, мужчины, не можете этим заняться или же не хотите…

– Я тебе кое-что сейчас поведаю, – яростно сообщил ей Хэмилтон. – С той же скоростью, с какой Эдит Притчет упраздняет категории, я планирую их восстанавливать. И первой категорией, которую я восстановлю, будет секс. Прямо сегодня вечером я собираюсь вернуть секс в этот мир.

– Да чего же от тебя еще ожидать? Ты одного только и хочешь, постоянно только об этом и твердишь.

– Вот эта девушка. – Хэмилтон мотнул головой в сторону гостиной, где Силки любовно раскладывала салфетки по обеденному столу. – Я отведу ее вниз и затащу в постель!

– Милый, – сказала Марша практично, – но ведь ты не сможешь.

– Это еще почему?

– Но она… – Марша сделала выразительный жест. – Она не приспособлена.

– Тебе что, наплевать на это?

– Но это же абсурдно. Все равно что говорить о пурпурных страусах. Такого просто не бывает.

Размашистым шагом Хэмилтон ворвался в гостиную и крепко ухватил Силки за руку.

– Пойдем, – приказал он ей. – Мы сейчас спустимся вниз, в комнату для прослушивания музыки, и будем слушать квартеты Бетховена.

Пораженная Силки, спотыкаясь, вынуждена была последовать за ним.

– Но что насчет ужина?

– Черт с ним, с ужином, – ответил он, открывая дверь на лестницу. – Пошли скорее, пока она не отменила музыку.

В подвале было холодно и сыро. Хэмилтон включил электрический обогреватель и опустил жалюзи на окнах. Пока комната прогревалась до приятной теплоты, он открыл дверь в кабинет для записи и начал выносить оттуда охапки пластинок.

– Что ты хочешь послушать? – воинственно осведомился он.

Силки в испуге мялась возле двери.

– Я хочу кушать. И Марша приготовила такой чудесный ужин…

– Едят только животные, – пробормотал Хэмилтон. – Это неприятно. Некрасиво. Я отменяю это.

– Я не понимаю, – печально откликнулась Силки.

Включив усилитель, Хэмилтон настроил сложную систему управления звуком.

– Что ты думаешь о моих устройствах? – потребовал он ответа.

– Очень… привлекательно.

– Двухтактный усилитель с дополнительными усиливающими элементами. Полоса пропускания до тридцати килогерц. Четыре пятнадцатидюймовых басовых динамика, вуферы. Восемь «театральных рожков» – для высоких частот, твитеры. Сеть пересекается на четырехстах герцах. Трансформаторы ручной намотки. Алмазные звукосниматели и золотой картридж холодной сварки. – Устанавливая пластинку на проигрыватель, он добавил: – Мотор может крутить вес до десяти тонн включительно и при этом точно держать скорость в тридцать три целых и три десятых. Неплохо, правда же?

– Ч-чудесно.

Он поставил балет «Дафнис и Хлоя». Добрая половина его коллекции пластинок волшебным образом исчезла; пропала в основном современная атональная музыка и экспериментальная перкуссивная. Миссис Притчет предпочитала старую проверенную классику: Бетховен и Шуман, тяжелые оркестровые композиции, знакомые буржуазному посетителю концертов. Отчего-то утрата драгоценной коллекции Бартока привела Хэмилтона в такое бешенство, как ничто другое до сих пор. У нее был некий личностный аспект, эта музыка касалась самых глубоких уровней его сознания. Нет, в мире миссис Притчет жизни не было; она была даже хуже, чем Тетраграмматон.

– Так лучше? – спросил он автоматически, убрав освещение почти до нуля. – Теперь не настолько в глаза бьет, правда?

– Так и не било, Джек, – ответила Силки встревоженно. Некий смутный фрагмент воспоминания просочился в ее вычищенный разум. – Ой, я почти ничего вокруг не вижу… Боюсь, что упаду.

– Далеко не упадешь, – издевательски сказал Хэмилтон. – Что бы ты хотела выпить? Так сложилось, что у меня тут где-то есть бутылка виски.

Распахнув шкафчик со спиртным, он привычно пошарил внутри. Пальцы сомкнулись на горлышке бутылки; он быстро вытащил ее и нагнулся, чтобы достать стаканы. Однако бутылка отчего-то на ощупь казалась незнакомой. Ближайшее рассмотрение подтвердило этот факт – в его руках оказался не виски.

– Пусть это будет мятный ликер, – поправился он, махнув рукой на эти чудеса. В каком-то смысле так было даже лучше. – О'кей?

«Дафнис и Хлоя» заполняли затемненную комнату страстью и негой, когда Хэмилтон подвел Силки к дивану и усадил ее. Она послушно приняла от него рюмку и старательно отхлебнула из нее. На лице девушки читались непонимание и робость. Хэмилтон метался по комнате, приводя ее к совершенству, как истинный перфекционист: здесь поправил картину на стене, там чуть прибавил звук в усилителе, еще немного убавил свет, взбил подушку на диване, убедился, что дверь на лестницу закрыта на ключ. Он слышал, как Марша ходит наверху – что же, она сама напросилась.

– А теперь просто закрой глаза и расслабься, – приказал он гневно.

– Я расслаблена. – Силки все еще была в страхе. – Разве этого мало?

– Нормально, – пробормотал он с нездоровым возбуждением. – Просто прекрасно. Так, у меня есть идея – попробуй снять обувь и поднять ноги на диван. Если так сделать, то впечатление от Равеля станет совсем иным.

Силки послушно скинула свои белые туфли и села, поджав ноги под себя.

– Хорошо, – слабым голосом сказала она.

– Намного лучше, правда ведь?

– Гораздо.

Внезапно огромная, всепоглощающая печаль охватила Хэмилтона.

– Бесполезно, – прошептал он сломленно. – Ничего не получится.

– Что не получится, Джек?

– Ты не поймешь.

На минуту оба они замолчали. Потом медленно и осторожно Силки протянула руку и коснулась его ладони.

– Мне очень жаль.

– Мне тоже.

– В этом моя вина, так ведь?

– Есть немного, но косвенная. Очень, очень косвенная.

После мгновения колебания Силки спросила:

– А могу ли… могу ли я тебя кое о чем попросить?

– Да, конечно. О чем угодно.

– Не мог бы ты… – Ее голос был таким тихим, что он едва слышал слова. Она пристально смотрела на него, и глаза ее были огромными и темными в приглушенном свете комнаты. – Джек, не мог бы ты поцеловать меня? Всего один раз?

Крепко обняв девушку, Хэмилтон привлек ее к себе, приподнял ее маленькое с резкими чертами лицо и поцеловал в губы. Она прижалась к нему, легкая и хрупкая – и такая ужасно унизительно тонкая. Обнимая ее, сжимая изо всей силы, он сидел так какое-то бесконечное время, пока наконец она не отстранилась от него – усталая несчастная фигурка, почти затерявшаяся в неясной темноте.

– Я… я совсем плохая, – запинаясь, пожаловалась она.

– Не вини себя.

– Я чувствую себя… пустой. И все болит. Но почему, Джек? Что это? Отчего мне так плохо?

– Брось, не переживай, – сказал он сквозь зубы.

– Я не хочу так себя чувствовать. Хочу дать тебе что-нибудь. Но у меня нет ничего, что я могла бы тебе дать. Я ведь ничто, просто пустота, правда? Просто пустое место.

– Ну не совсем.

В темноте вдруг колыхнулось какое-то движение. Она встала и стояла сейчас перед ним, вся нечеткая и размытая от скорости движений. Когда он поднял взгляд, то обнаружил, что девушка быстро выскользнула из своей одежды; та лежала рядом с ним, аккуратно сложенная.

– Ты хочешь меня? – спросила она неуверенно.

– Ну, теоретически, в каком-то смысле.

– Ты же знаешь, можно.