Фэя Моран – Тёмная трапеза (страница 4)
Как правило, в колледже я имею намного больше возможностей лицезреть других людей вблизи. Смотрю на своих однокурсников, разглядываю их. Меня привлекают их разговоры, полные сленга, шуток про
– Мистер Хейл, – зовет меня голос, и я поднимаю голову, отлепив ее от книги по социологии. Мои очки съехали немного вбок. Я поправляю их на носу.
Профессор Макинтайр, наша преподавательница по курсу «Американская культура и общество», останавливается рядом.
– Не могли бы вы кратко высказаться, как идеи Антонио Грамши о культурной гегемонии соотносятся с распространением массовой культуры в современной Америке?
Я моргаю, чувствуя, как вокруг нас стихает шум. Несколько однокурсников, сидящих неподалеку, поворачиваются в нашу сторону.
Профессор Макинтайр, как всегда, не упускает случая подтолкнуть студентов к более глубокому осмыслению.
Я поправляю свои очки снова, прежде чем начать:
– Грамши объяснял, что… правящий класс управляет через культуру, формируя то, что люди считают «нормальным» и правильным. В современной Америке фильмы, музыка работают как такой инструмент. Они… незаметно продвигают ценности вроде «успех – это дорогие вещи» или «настоящий американец должен…», делая их общепринятыми. В итоге люди сами начинают верить в эти идеи, не замечая, что их навязывают сверху. Так согласие с системой становится будто бы нашим личным выбором.
Профессор Макинтайр внимательно смотрит на меня. Затем медленно кивает.
– Вы правы, мистер Хейл, – говорит она, и ее голос звучит ровно, но с явным оттенком уважения. – Ценности становятся нормой. И это происходит именно через те каналы, которые вы упомянули. Массовая культура, по сути, закрепляет существующий порядок, делая его «естественным». Все по существу. Спасибо.
Я киваю, чувствуя, как напряжение спадает.
Профессор продолжает рассказывать что-то из сегодняшней темы, но я не особо слушаю ее.
– Хэй, придурок, – шикает голос сзади. Я неохотно поворачиваю голову и вижу ехидную улыбку Оззи Барнса. – Чем ты будешь заниматься сегодня вечером?
Мне приходится даже осмотреться по сторонам, чтобы убедиться в том, что он в самом деле обращается именно ко мне.
Оззи Барнс очень популярен. У него карикатурная для главного качка школы внешность. И он придерживается правила «чем больше мускулов, тем меньше мозгов».
Мне кажется хорошей идеей проигнорировать его и отвернуться, словно меня очень заинтересовало то, что начала говорить миссис Макинтайр следом. В ответ в меня летит комок бумажки.
– Я вообще-то с тобой говорю, – продолжает Оззи.
Продолжаю молчать и делать вид, что его не существует.
– Твою мать, да что с тобой не так? – раздается в ответ. – Ты что, умственно отсталый?
И тут я ощущаю резкий удар его ноги о ножку моего стула, из-за чего мое тело вздрагивает. Девочки, сидящие на задних местах, хихикают.
– Мистер Барнс, что это у вас происходит? – недовольно вопрошает миссис Макинтайр, заметив активность.
– Айшер бросается мусором, – отвечает Оззи, не задумываясь. – Понятия не имею, что этот упырь от меня хочет.
Я сжимаю зубы, опуская взгляд на бумажку, все так же лежащую на моей парте. Профессор Макинтайр подходит ко мне и поднимает ее со стола.
– Мистер Хейл, – ее голос звучит ровно, но в нем чувствуется усталость, – в следующий раз, когда вам понадобится что-то передать, сделайте это так, чтобы это не отвлекало всю аудиторию. И постарайтесь не вступать в перепалку с однокурсниками. У вас есть пятнадцать минут между парами.
Молча выслушав ее замечания, я улавливаю в воздухе смешки и перешептывания. А еще косые взгляды. Когда же шквал давления отступает, и все забывают о моем существовании, я наконец поднимаю голову.
Миссис Макинтайр возвращается к кафедре, продолжая лекцию об эпохе Возрождения, а я все время бросаю взгляд на часы. Мир вокруг снова погружается в гул голосов.
Вскоре, когда последняя за сегодня лекция подходит к концу, профессор Макинтайр, как всегда, заканчивает ровно по расписанию, не дав ни минуты лишнего. Я чувствую огромное облегчение, когда она объявляет, что следующая встреча будет в четверг.
Аудитория оживает. Студенты начинают собирать свои вещи, сдвигая стулья, кто-то уже направляется к выходу, громко болтая.
Я медленно поднимаюсь, стараясь не привлекать к себе внимания. Моя спина ноет от напряжения.
Чуть позже я выхожу из здания колледжа и собираюсь свернуть на уже знакомую улицу, ведущую на стоянку, пока вдруг не замечаю группу друзей слева от себя.
Оззи Барнс уже стоит у здания, окруженный своей свитой – парой парней-спортсменов и девушек в ярких лосинах и объемных свитерах, которые, казалось, всегда рядом с ним. Он громко смеется, рассказывая что-то, и его голос кажется еще более наглым.
Я не смотрю в его сторону. Вместо этого иду дальше, надеясь быстро ускользнуть. Но, как назло, Оззи меня замечает. Хотя позже я понимаю, что он меня нарочно здесь поджидал.
– Хейл, куда-то спешишь? – Его голос звучит насмешливо. – Не успел сбежать?
Я стою, глядя прямо перед собой.
– Мне нужно идти, – говорю, а внутри все клокочет.
– Куда? – Он делает шаг вперед, приближаясь ко мне. Его друзья вокруг тоже идут за ним, ожидая продолжения представления. – В ту забегаловку в углу?
Его слова пропитаны ядом, но звучат так, будто он просто дружески подтрунивает. Именно это и делает его поведение особенно мерзким.
Оззи оказывается передо мной, а его дружки и подружки за моей спиной.
– Оставь меня в покое, – бормочу я.
– Бедняжка Хейл, – в его глазах блестит вызов. – Мы же однокурсники. Может, я могу помочь? Дать денег? У меня их много и без работы в дешевой забегаловке. Сколько тебе платят? Пять долларов в день?
Я ощущаю кожей, как его друзья ухмыляются. Девушки хихикают, прикрывая рот руками.
В голове неожиданно вспыхивает кровавое мясо, с которого стекает сок.
И оно принадлежит Оззи Барнсу.
– Отвали. От. Меня, – хриплю я и ощущаю, как горит тело от ярости.
Не успеваю понять, как мои руки цепляются за его воротник и отталкивают назад. Так сильно, что Оззи бьется головой о фонарный столб за его спиной. Я слышу громкий стук его тупой башки.
На секунду воцаряется оглушительная тишина. Смех девушек замирает на полуслове, превратившись в испуганные вздохи. Друзья Оззи, до этого стоявшие с самодовольными ухмылками, теперь выглядят ошарашенными.
Сам Оззи, пошатываясь, пытается выпрямиться, его лицо искажено не столько болью, сколько шоком и унижением.
– Ты… – выдыхает он, касаясь затылка. Его голос уже не такой громкий и уверенный, как раньше. – Вот же сукин сын!
Я отшатываюсь назад.
Вдруг меня посещает мысль толкнуть его еще раз. Так сильно, чтобы он потерял сознание. Мне захотелось посмотреть, как будет реагировать на это его тело. Как долго он будет лежать неподвижно.
Оззи смотрит на свою ладонь. Я вижу следы крови.
– Да я тебя… я тебя убью! – рычит он, и в этот момент я вижу, как простая насмешка в его глазах превращается в яростную злобу.
Его друзья, придя в себя, уже делают шаг ко мне. Один из них хватает меня за плечо.
– Ты пожалеешь об этом, сука! – рявкает Оззи, и я чувствую, как он наносит мне удар в живот.
Мир на мгновение становится туманным. Я припадаю к земле от боли. Колени сгибаются. Мне нечем дышать.
Удар. Еще один. Голова стукается обо что-то твердое, и звуки вокруг становятся еще более далекими. Я чувствую, как меня пинают со всех сторон. Ноги. Много ног. В ребра. В бока. Я закрываю голову, чтобы их ботинки, заляпанные грязью, не попали мне по носу. Но это не помогает. Чуть позже они начинают бить меня и по голове.
Земля кажется холодной и грязной под щекой, когда последний удар отбрасывает меня в сторону. Звуки стихают, как будто кто-то выключил громкость. Слышно лишь гулкое, далекое биение моего собственного сердца, похожее на удары барабана, которые постепенно замедляются.
– Все! – слышу я отдаленно. – Хватит! Ты же его убьешь!
Я пытаюсь вдохнуть, но воздух с трудом проникает в легкие, каждый вдох обжигающей болью отзывается в ребрах. Голова пульсирует, словно в ней бьют молотом. Перед глазами все плывет.
– Оззи, действительно, хватит, – раздается вслед женский голос одной из подружек Барнса.
А затем я слышу удаляющиеся шаги, смех, голоса, но все это звучит так, будто происходит где-то очень далеко, за стеной.
Чуть позже они уходят, оставляя меня здесь, на холодной земле, одного.
Я не могу подняться. Мои конечности кажутся чужими и непослушными, а из носа хлещет кровь. Я переворачиваюсь, чтобы отвернуться от столба, о который ударился Оззи, и от тех, кто еще мог бы вернуться. Медленно, с трудом переваливаюсь на спину и вытираю с лица кровь внешней стороной ладони, шмыгая носом. Они разбили мне очки и поэтому все вокруг становится нечетким.
Я смотрю в небо.
Сейчас оно почти черное, унылое, словно безразличный свидетель всего происходящего. Небо здесь равнодушно ко всему, что творится внизу.