Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 55)
Тот способ, при помощи которого христианская религия укоренялась в Новом Свете, становится гораздо понятнее, если поместить его в эту «золотую середину» коллективной религиозной практики[723]. Именно в этом промежуточном мифологическом мире – мире культа святых, их чудес и реликвий – монахам удавалось привить новообращенным то видение вселенной, благодаря которому они начинали воспринимать свои действия в первую очередь как акт прославления. Тут подразумевалось, что «естественное» и «сверхъестественное» были неотъемлемыми частями одной и той же реальности. В отличие от некоторых влиятельных течений современного христианства, в которых выход за пределы «мира» часто представляется желанной целью, нищенствующие монахи считали такой выход неотъемлемой частью истории. Вечной жизни можно было достичь только через время, потому что она уже вошла в историю и придала времени целостность и целеустремленность[724]. Это было глубоко мистическое отношение, благодаря которому «сверхъестественное» начинало присутствовать во времени и пространстве[725]. Здесь не было места дихотомии объективного и субъективного, которую, вероятно, ожидают увидеть современные читатели. Мир вечной жизни не может быть «объективным» в этом смысле, поскольку испытать его можно только через сам акт прославления[726]. Вот почему методы, применяемые нищенствующими монахами, никогда не преследовали цели «обратить» неверных при помощи аргументированных доводов. Их задачей было не столько наставление, сколько демонстрация, а она требовала прежде всего участия в акте прославления – то есть в литургии, которая была не чем иным, как выражением сплоченности общины[727].
Несмотря на весь свой догматизм, даже епископ Сумаррага был частью этого мира. Например, когда он говорил с новообращенными о «невинности» ангелов и их «неизменной любви к Богу», он давал понять, насколько полезно думать об ангелах как о «соседях» – существах, которые заботятся о людях точно так же, как архангел Рафаил заботился о Товии[728]. Его частые упоминания о том, как ангелы испытывают счастье, когда новообращенный ходит к мессе, и о «покое, восхищении, удивлении, радости, благодарности и благоговении», которые они чувствуют, когда тот идет к причастию, подчеркивали тесную связь между естественным и сверхъестественным мирами, которую трудно постичь с точки зрения современного человека[729]. Ритуальная песня на языке науатль, которой полагалось сопровождать традиционный танец, гласила, что после того, как Христос воскрес из мертвых, «Он сказал своим верным последователям: поскольку Я человек, Мое царство основано
Эти истории о действенности молитвы восходят к хорошо известным средневековым сюжетам об ангелах, приходящих на помощь нуждающимся. Саагун рассказывал, что ангелы кормили святую Марию Магдалину в последние годы ее жизни, а один доминиканский монах вспоминал, как после молитвы за душу человека, который умер без исповеди, ангел спас того от встречи с демонами[731]. Сходным образом сохранившаяся благодаря Петру Гентскому трогательная молитва на науатле, составленная специально для чтения больными и умирающими, начинается с призыва Девы Марии, но затем продолжается следующими словами: «Пусть я с радостью услышу голоса ангелов, когда они будут взывать к моему духу, к моей душе, говоря: "Приходи, возрадуйся вместе с нами!"»[732]. Или возьмем составленный на науатле для празднования Вознесения текст XVI в., в котором Марию приветствует каждый из девяти чинов ангелов, пока она движется, чтобы занять свое место над ними; он находит отголоски в трудах Саагуна, который также отводил ангельским чинам важное место при праздновании дня Стяжания стигматов святым Франциском: «Небесное воинство престолов, – начинается его третий псалом, – херувимов и серафимов, господств, начал, сил и добродетелей, архангелов и ангелов было любимо святым Франциском»[733].
Эта отсылка к ангельским чинам – еще одно напоминание о том, что нищенствующие монахи опирались на богатую святоотеческую традицию, которая достигла высшей точки в трудах жившего в XIII в. францисканца святого Бонавентуры, чьи труды по мистическому богословию были опубликованы в Мексике дважды на протяжении XVI в.[734] В них святой подробно останавливается на том, как ангельские чины сотрудничают с христианами и участвуют в их внутренней жизни и отношениях с Троицей[735]. Это лишь одна из множества богословских традиций, на которые опирались монахи, пытаясь воссоздать в Новом Свете как можно более точную копию ранней христианской церкви. То, что это вообще происходило и делалось так последовательно, служит хорошим признаком того, что этот процесс был широко принят и даже поощрялся, несмотря на все официальные опасения, которые по самой своей природе гораздо лучше представлены в доступных нам документах. Залогом тому – многочисленные примеры преемственности между основами, которые заложили монахи, и христианскими практиками коренного населения, которые вполне спонтанно процветали в последующие десятилетия[736].
Как еще можно объяснить возникновение некоторых из наиболее устойчивых и характерных христианских религиозных обрядов Новой Испании? Очевидный пример тут – ранее появление культа Богоматери Гваделупской на месте святилища туземной богини Тонанцин. Как гласит предание, новообращенный индеец по имени Хуан Диего в начале декабря 1531 г. шел мимо холма Тепейак, расположенного к северу от того места, где раньше стоял Теночтитлан, когда он услышал приятную музыку и увидел фигуру молодой женщины, от которой исходило сияние. Женщина сказала ему: «Ты должен знать, сынок, что я Дева Мария, мать истинного Бога. Я хочу, чтобы здесь для меня были построены дом, часовня и храм, где я смогу явить себя как милосердная мать тебе и всем живущим на этой земле». Затем она велела Хуану Диего пойти к епископу – в то время им был Хуан де Сумаррага – и передать ему ее послание. Хуан Диего все исполнил, но Сумаррага, которого не убедила его история, потребовал доказательств. Дева снова явилась Хуану Диего и велела ему пойти на холм и нарвать там цветов, а затем отнести их Сумарраге в качестве знамения. Стояло то время года, когда холм должен был быть покрыт кактусовой порослью, однако Хуан Диего обнаружил там «манящие своей красотой» розы, «сочащиеся молоком» лилии, «кровавые» гвоздики, а также фиалки, жасмин, розмарин, ирисы и ракитник. Он собрал цветы в плащ, сотканный из кактусового волокна, и отнес их в город. Хуан Диего вывалил их к ногам Сумарраги как «чудесный источник», а на грубой холстине при этом остался след в виде изображения Девы Марии – «святой образ, который и сегодня хранится, оберегается и почитается в ее храме в городе Гваделупе в Мексике»[737].
Этот рассказ был опубликован священником-ораторианцем Мигелем Санчесом в 1648 г., то есть спустя более чем столетие после того, как якобы произошло чудо. К этому времени почитание Девы Марии в храме на холме Тепейак уже было незыблемым фактом. Тем не менее ни в одной другой записи до нас не дошло никаких сообщений о явлении Богородицы. С тех пор было предпринято несколько попыток установить связь между текстом Санчеса и местной традицией, уходящей корнями в 1531 год. Самая известная из них касалась наследия туземного гуманиста XVI в. Антонио Валериано, который, как полагали, записал на науатле исходное сообщение о чуде под названием «Никан мопоуа» («Здесь рассказывается»). Но сейчас нет почти никаких сомнений, что автором этого текста был друг Мигеля Санчеса, еще один священник Луис Ласо де ла Вега. Этот вывод был сделан после тщательного изучения испанских заимствований и орфографии, на основании которых текст можно однозначно датировать серединой XVII в. Выявлена не только явная тождественность между рассказом Санчеса и повествованием, которое приукрасил и адаптировал Ласо де ла Вега; у нас есть прямое лингвистическое доказательство зависимости версии на науатле от испаноязычного оригинала. Ни один человек, всерьез изучающий «Никан мопоуа», не может сомневаться в том, что его автором был Ласо де ла Вега, который позаимствовал рассказ о чуде прямо из трактата Санчеса и в 1649 г. опубликовал свою собственную версию на науатле[738].
Похожее религиозное рвение мы можем наблюдать в случае с культом Богоматери Окотланской к северо-востоку от Тласкаллана, нынешней Тласкалы. Предание рассказывает историю другого новообращенного индейца, которого также звали Хуан Диего. Таская воду для своей семьи во время эпидемии 1541 г., Хуан Диего внезапно повстречал красивую женщину, которая пообещала дать ему «иной воды», с помощью которой он не только утолит жажду своих родственников, но и одолеет заразу: «Потому что мое сердце всегда неравнодушно к попавшим в беду, и я не могу видеть их страданий, не придя им на помощь». Приведя Хуана Диего к чудесному источнику, женщина сказала ему, что в соседней сосновой роще он найдет изображение, которое будет «истинным образом не только ее совершенств, но также ее благочестия и милосердия», и поручила ему передать монахам-францисканцам, чтобы они положили этот образ на алтарь в своей церкви[739].