Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 48)
Глава 10
Мечта великого канцлера
В Старом Свете известие о триумфе Кортеса было встречено без особого интереса. В этом не было ничего удивительного: новости шли долго и их не сопровождало то единственное, что раньше привлекало внимание императора, – сокровища. Это было странно, поскольку Кортес сумел захватить у Куаутемока изрядные богатства; больше того, вместе со своей третьей реляцией Карлу V от 15 мая 1522 г. он послал огромную партию ценностей, включавшую 50 000 золотых песо, много драгоценных камней и нефрита, большое количество разнообразных подарков для сановников, церквей и монастырей, трех живых ягуаров и даже несколько костей, предположительно оставшихся от мифических гигантов. Кортес явно выставлял себя меценатом эпохи Возрождения, готовым вознаградить каждого члена Королевского совета Кастилии, включая даже самого епископа Хуана Родригеса де Фонсеку. Дары, которые Кортес направил этому своему непримиримому врагу, дают нам хорошее представление о его расчетливой щедрости: два епископских одеяния, одно синее, с широкой золотой каймой и воротом с роскошными перьями, другое зеленое, с воротом, украшенным экзотическими масками; четыре декоративных щита, один из которых – с расположенным в центре рубином; герб из крупных зеленых и золотых перьев; коллекция сделанных из настоящих перьев чучел попугаев с золотыми клювами[612]. Если бы все это достигло места назначения, случился бы настоящий фурор, но этого не произошло.
Плавание через океан обернулось чередой катастроф. Одному из ягуаров удалось вырваться на свободу, после чего он убил двух моряков и сильно покалечил третьего, а затем прыгнул за борт[613]. Уже после Азорских островов флот был атакован Жаном Флери, французским пиратом из Онфлера, который подчинялся Жану Анго из Дьеппа[614]. Анго сторожил корабли Кортеса еще с тех пор, как услышал о сокровищах, выставленных на всеобщее обозрение в Брюсселе в 1520 г. Его, вероятно, также вдохновило высокомерное замечание короля Франциска I, что уступки, которые делал Испании и Португалии папа, никоим образом не ограничивают права третьих сторон. «Покажите мне в завещании Адама пункт, – якобы воскликнул король, – согласно которому меня надлежит лишить доли при разделе мира»[615].
Нетрудно представить себе отчаяние Кортеса, когда известие о потере этих огромных сокровищ достигло его ушей в первые месяцы 1523 г. Прошло больше года после падения Теночтитлана, а он так и не получил ни единой строчки от Карла V. Однако у императора были более срочные дела. По мере того как росла его империя, в его записях оставалась загадочная лакуна: Карл продолжал хранить молчание как по поводу предметов, которые так восхитили Альбрехта Дюрера, так и по поводу «Индий» как таковых[616]. Нужно признать, что в Кастилии тогда царил полный хаос: хотя восстание комунерос было подавлено в апреле 1521 г., спровоцировавшие его проблемы никуда не делись. Но и в других частях своих владений Карл столкнулся с кризисом беспрецедентных масштабов. Практически в момент поражения комунерос на его пути встретился человек, которому предстояло изменить ход самой истории. Мартин Лютер четко осознавал себя предвестником новой эпохи, и это осознание нашло отражение в его отказе от полученной при рождении фамилии Людер, которая в немецком языке вызывает неуместные ассоциации с распущенностью и безнравственностью. В итоге примерно тогда же, когда он сформулировал свои знаменитые девяносто пять тезисов, то есть осенью 1517 г., он взял себе греческое прозвище Элевтерий, что означает «освобожденный», впоследствии сократив его до Лютера[617].
Когда 18 апреля 1521 г. Карл и Лютер встретились на рейхстаге (имперском съезде) в Вормсе, то, что начиналось как заурядный спор по поводу злоупотребления индульгенциями – свидетельствами о даровании «освобождения от временного наказания, полагавшегося за грех после его отпущения»[618], в итоге превратилось в широкомасштабное восстание. К тому времени Лютер уже стал важнейшим ориентиром для тех христианских общин, которые определяли себя через отрицание идей, принятых официальной церковью. Неукротимая страсть, с которой он отстаивал свои представления, вскоре превратила Лютера фактически в первого великого пропагандиста эпохи книгопечатания[619]. По одной из оценок, только в 1523 г. вышло 183 издания его работ, а публикация откликов на них привела к ошеломляющему десятикратному росту выпуска продукции недавно открытых немецких типографий[620]. С учетом приверженности Лютера идее перевода Библии на язык, понятный носителям самых разных диалектов, распространенных от Нидерландов до Польши, его движение сделало немецкий язык идеальным культурным инструментом, с помощью которого давнее недовольство злоупотреблениями местного духовенства нашло свое выражение наряду с ожесточенными нападками Лютера на папство[621].
А если всего этого – так некстати добавившегося к постоянно растущей угрозе османского экспансионизма – было недостаточно, чтобы помешать Карлу V уделить внимание тем или иным новостям от Кортеса, поражение комунерос привело к снятию опалы с епископа Хуана Родригеса де Фонсеки, который приходился братом военачальнику, одолевшему повстанцев. Как и следовало ожидать, он тут же принялся всячески мешать планам Кортеса. Почти сразу он арестовал Алонсо Эрнандеса Пуэртокарреро, одного из посланников Кортеса, по надуманным обвинениям в развратных действиях – обвинениям настолько старым, что преступление якобы имело место еще до его первой экспедиции в Новый Свет почти 10 лет назад. Фонсеке также удалось убедить регента Карла V Адриана Утрехтского, внимание которого было поглощено событиями в Германии и последствиями восстания комунерос, назначить одного из своих протеже, Кристобаля де Тапиа, губернатором Новой Испании, как Кортес назвал Мексику[622]. Тапиа в ту пору служил королевским инспектором на Эспаньоле. Теперь, получив поддержку от епископа и регента, он в декабре 1521 г. отправился в Веракрус, имея при себе инструкции арестовать Кортеса по обвинению в алчности и неповиновении приказам, после чего отправить его обратно в Испанию, где его ожидал суд[623].
Очевидно, Тапиа не осознавал, с кем ему предстояло столкнуться. Еще до того, как Кортес получил какое-либо письменное уведомление от нового губернатора, он приказал своему верному Сандовалю отправиться в Медельин – так он решил переименовать тотонакский город Наутла, расположенный на побережье залива севернее Веракруса, – чтобы основать там муниципалитет и назначить всех необходимых советников и магистратов. Тем временем сам Кортес проделал то же самое в Теночтитлане, превратив этот великий город-государство в точную копию кастильского муниципалитета[624]. Эти инициативы полностью соответствовали основанной на средневековой правовой традиции и книге «Семь партид» стратегии, которую Кортес ранее уже применил против Веласкеса[625]. Помимо Веракруса, Кортес теперь контролировал еще три муниципалитета, включая Сегура-де-ла-Фронтера, и со всеми ими Тапиа предстояло как-то справиться. Это дало Кортесу достаточно прочную юридическую защиту, чтобы направить Тапиа граничащее в своей самоуверенности с простодушием письмо. В нем он вспоминал, как хорошо они были знакомы в пору пребывания на Эспаньоле, и доверительно признавался, что рад такому мудрому назначению на должность губернатора – что он сам не смог бы подобрать кандидатуру лучше[626].
Как это нередко бывало с Кортесом, любившим выставлять события в выгодном для себя свете, в действительности все было иначе. Конкистадор был прекрасно осведомлен, какое негодование вызывало скудное вознаграждение, которым были вынуждены довольствоваться большинство его соратников из-за того, что он настаивал на приоритетности отчислений в пользу Карла V. Многие из них могли счесть прибытие Тапиа хорошей возможностью исправить эту прискорбную ситуацию. В таких обстоятельствах Кортес сполна продемонстрировал, насколько изворотливым и двуличным он мог быть в случае необходимости. Всячески показывая, будто он хочет лично встретиться со своим «добрым другом» Тапиа в Веракрусе, он одновременно утверждал, что его ближайшие соратники не дают ему этого сделать из опасения, что, если он оставит Теночтитлан без «очевидного предводителя», это может легко привести к смятению и мятежу. Поэтому он согласился отправить вместо себя на встречу с Тапиа Педро де Альварадо и Гонсало де Сандоваля. В который уже раз Кортес делал вид, что неохотно уступает идее, которую почти наверняка выдвинул сам[627].
За этим последовало смелое применение правовых принципов, которое Кортес позже разъяснил в письме Карлу V. «По прибытии на место, где остановился упомянутый Тапиа», писал он, его посланники «все отправились в город Семпоалу». Там Тапиа представил им «инструкции Вашего Величества, которым все они