Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 49)

Современному читателю трудно не заподозрить определенный цинизм, столкнувшись с такими на первый взгляд замысловатыми рассуждениями, которые часто воспринимаются как семантическое оправдание софистики и коррупции. Но в таком случае мы игнорируем два фундаментальных момента. Во-первых, эта формула была разработана в позднесредневековой Испании как механизм защиты интересов – и, в более широком смысле, fueros, то есть местных обычаев и привилегий, – очень несхожих регионов и поселений, которые сохраняли значительную степень автономии при верховенстве короны. Именно по этой причине Кортес позаботился основать для сопротивления Тапиа два новых муниципалитета. Это также объясняет ту убежденность, с которой Альварадо и Сандоваль могли возражать на требования Тапиа о «подчинении» беспроигрышным, в общем и целом, юридическим аргументом: их отказ выполнять инструкции Тапиа не означал «неподчинения». Все это они высказывали с уверенностью людей, считавших себя рыцарственными героями недавних побед, одержанных в самых героических обстоятельствах. К тому же, как представители законно учрежденных муниципалитетов, они могли утверждать, что гораздо лучше, чем Тапиа, знают, что соответствует интересам и новых территорий, и далекого монарха, к которому они имели законное право обратиться с апелляцией. Учитывая все это, Альварадо и Сандоваль без труда убедили Тапиа вернуться на Эспаньолу и дожидаться там решения Карла V, которое будет вынесено, как только император найдет возможность рассмотреть их прошение[629].

Во-вторых, само понятие «подчинения» необходимо поместить в контекст того времени. Сейчас этот термин принято трактовать в первую очередь как акт воли: подчиниться означает временно отказаться от собственной воли, отдавшись воле другого. Таким образом, в современном контексте идеальное подчинение особенно четко видно в ситуации, когда люди соглашаются выполнить приказ, с которым они на самом деле внутренне не согласны. Но такое понимание показалось бы конкистадорам абсурдным. Для них термин «подчинение» был намного ближе к оригинальному латинскому корню этого слова: obedire происходит от ob audire – «слушать». Это означает, что подчинение было прежде всего актом не воли, но разума. Плохой приказ был не столько неудобным, сколько глупым; он приводил к ситуации, когда ни тот, кто командует, ни тот, кто подчиняется, ничему не научился у другого – и, следовательно, когда любое «выполнение» было бы вредным для всех, в том числе и для того, кто отдал этот самый приказ. Таким образом, вместо того, чтобы слепо подчиняться приказу, игнорируя собственное мнение, принцип «подчиняюсь, но не выполняю» позволял понимать подчинение как в первую очередь процесс обучения, вопрос практического интеллекта, когда те, кто отдавали приказы, и те, кто их выполнял, приходили к общему мнению. Другими словами, наибольшее значение имело не то, что те, кто командовал, навязывали свою волю другим, а то, что многие считали их правыми. В противном случае те, кто «подчинялся», могли обращаться напрямую к королю посредством предусмотренных законом механизмов. Основополагающими среди них были избираемые на местном уровне муниципалитеты – муниципалитеты, которые Кортес активно и спешно создавал на недавно завоеванных территориях[630].

Тапиа, вероятно, почувствовал себя довольно глупо, когда ему напомнили об этом принципе, особенно потому, что аудиенсия (судебная палата) Эспаньолы прямо рекомендовала ему самому применить его, как только он получит инструкции от властей Кастилии. Перед отплытием в Веракрус его предупредили, что, если он решит «выполнить» инструкцию Фонсеки, он, скорее всего, «нанесет вред и прервет» все, чего Кортес добился в Новой Испании[631]. Тапиа не прислушался к совету, предпочтя положиться на авторитет епископа, который находился слишком далеко. Ему предстояло дорого заплатить за эту неуместную доверчивость: вскоре после его возвращения на Эспаньолу аудиенсия вынесла решение в пользу Кортеса, не только дав тому разрешение передавать туземцев в энкомьенды своих соратников в соответствии с практикой, которая сложилась на Эспаньоле, Кубе и Ямайке, но и позволив совершать любые завоевания, которые он сочтет необходимыми. Аудиенсия Эспаньолы также письменно обратилась непосредственно к Карлу V, в обход Фонсеки, объяснив свою позицию и причины, по которым ее рекомендации теперь имеют силу закона – до тех пор, разумеется, пока император не примет иного решения[632].

Вернувшись в Испанию в июле 1522 г., Карл V решил поставить Кастилию в центр своего имперского проекта. Он намеревался решить все проблемы, обнажившиеся из-за восстания комунерос, и одной из ключевых его задач было добиться, чтобы самые разные местные группы влияния, в частности чиновники, средняя и мелкая знать, торговцы и ремесленники, снова начали отождествлять свои интересы с интересами короны. На самом деле это было именно то, чего добивались большинство комунерос: возврат к политике Изабеллы и Фердинанда, прекращение политической стагнации, наступившей после смерти Изабеллы, и возрождение той монархии, которую люди могли и хотели уважать.

Карл хорошо понимал основные причины восстания: королевские суды не обеспечивали действенного механизма разрешения конфликтов, в результате чего люди больше не могли воспринимать монархию как источник справедливости. Этот кризис лишь усугубляла апатия, царившая в Королевском совете, а также вопиющая коррупция и полная отстраненность большинства королевских чиновников, особенно тех, кто приехал из Фландрии. Поэтому Карл принял мудрое решение помиловать умеренных лидеров комунерос – символический жест, призванный символизировать оберегающий и милостивый характер монархии. Он также приступил к восстановлению и расширению системы советов – консультативных органов, которые в конечном итоге взяли на себя большинство административных функций, чтобы позволить императору более эффективно сосредоточиться на внешней политике. Кроме того, он занялся аудиенсиями – королевскими судами с юрисдикцией над целыми провинциями, которые теперь стали апелляционными судами последней инстанции. Наконец, император позаботился об усилении политической и законодательной роли кортесов (парламентских ассамблей представителей дворянства, духовенства и некоторых муниципалитетов), чтобы обеспечить их возрождение как эффективных механизмов для ограничения ущерба от королевского налогообложения и, таким образом, поддержки местной торговли и ремесел. Эта инициатива вскоре превратила кортесы в ключевой инструмент, который гарантировал, что влиятельные и потенциально опасные местные лидеры будут сохранять лояльность короне[633].

Еще одно событие придало реформам Карла явно имперский оттенок, что его современники сочли однозначно благоприятным знаком. Когда в январе 1522 г. Адриан Утрехтский был неожиданно избран новым папой (под именем Адриана VI), Карл послал своего доверенного советника Шарля де Пупе, сеньора де Ла Шо, чтобы поздравить его от своего имени[634]. Близкий соратник эрцгерцогини Маргариты при ее дворе в Брюсселе, Ла Шо был не меньше Дюрера поражен сокровищами, присланными Кортесом, и стал страстным сторонником завоевания Нового Света. Новый папа отправился в Рим только в августе, понимая, что не может сложить с себя полномочия регента без надлежащей подготовки. Его бурная переписка с Карлом в этот период ясно показывает, что Адриан был непреклонен в том, что основные проблемы надлежало решать так, чтобы это укрепляло репутацию императора, и меры, которые он предлагал, однозначно играли на руку Кортесу[635]. Адриан даже издал буллу под названием Charissimo in Christo, обнародованную в Сарагосе 9 мая, в которой подтвердил решение своего предшественника, Льва X, поручить задачу христианизации Нового Света нищенствующим орденам, «и в особенности» реформированным францисканцам, или, как он их назвал, «меньшим братьям регулярного обряда»[636].

Этот новый имперский дух резко контрастировал с опасениями, которые сопровождали отъезд Карла из Испании в мае 1520 г. Такие настроения отчетливо слышны в строках, которые сочинил в те дни поэт-гуманист Лудовико Ариосто, затем включивший их в свою великую эпическую поэму «Неистовый Роланд», впервые опубликованную в 1516 г., точнее, в ее особое издание, которое он преподнес Карлу V в 1532 г., через два года после коронации того папой Климентом VII в Болонье:

От австрийской и арагонской крови По левую руку Рейна Встанет властный, доблестями превыше Всех доблестей писаных и петых. Это он восставит Астрею Из смерти в жизнь, из гонения на трон, И с нею отринутые миром, Под его рукой воскреснут добродетели{22}[637].

Эти строки показывают произошедшую в гуманистических кругах перемену в восприятии средневековой имперской традиции, особенно применительно к зарождавшейся империи Карла V. Тут была одновременно и отсылка к средневековым рыцарским романам – жанру, до той поры обычно презираемому гуманистами, и безоговорочная поддержка средневековой политической традиции, согласно которой коронация Карла Великого папой Львом III на Рождество 800 г. представляла собой translatio imperii – законную передачу наследия Римской империи на север Европы. Теперь Карла V чествовали таким же образом – как правителя, рожденного благодаря союзу домов Австрии и Испании и наследующего диадему Августа, Траяна, Марка Аврелия и Септимия Севера[638].