Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 39)

Если верить этому рассказу, Кортес поставил правителя ацтеков в безвыходное положение. Перспектива быть убитым капитанами Кортеса была ненамного лучше альтернативы. «Моя персона, – объяснил Монтесума Кортесу, – не из тех, кого можно заключить в тюрьму. Даже если бы я согласился на такое, мои люди вряд ли стерпели бы это»[473]. Настаивая на том, что он не имеет никакого отношения к конфликту в Наутле, Монтесума приказал группе чиновников провести подробное расследование, а затем наказать виновных. Кортес согласился на это при условии, что трое из его людей – Андрес де Тапиа, Алонсо Агиляр и Педро Гутьеррес де Вальделомар – тоже примут в нем участие[474]. В ответ на заявление Монтесумы, что «его персона» не может быть заключена в тюрьму, Кортес напомнил ему, что теперь он подданный гораздо более важного государя, императора Священной Римской империи. По мере того как обмен репликами перерастал в торг, капитаны Кортеса начали терять самообладание, и Хуан Веласкес де Леон стал упрекать Кортеса в пустословии: «Или он сейчас же последует за нами добровольно, или мы его прикончим!» – воскликнул он, как вспоминал Берналь Диас дель Кастильо, «громким и страшным голосом». Монтесума, по понятным причинам встревоженный гневными репликами, смысла которых он не понимал, повернулся к Марине, которая с присущими ей сообразительностью и изяществом посоветовала тлатоани «не перечить Кортесу и согласиться на его предложение, тем более что там ждет его почет и покой, здесь же, в случае отказа, угрожает неминуемая смерть». После того как испанцы не приняли отчаянное предложение Монтесумы отдать в заложники сына и дочь, он наконец согласился пойти с ними добровольно. Своим страже и свите он объяснил, что принял такое необычное решение после того, как помолился самому Уицилопочтли, который открыл ему в видении, что ему не повредит провести некоторое время в компании непостижимых гостей[475]. Похоже, это убедило по крайней мере его придворных, часть из которых затем видели несущими Монтесуму в паланкине во дворец Ашаякатля[476].

Вряд ли можно вообразить что-то поразительнее этого триумфа Кортеса. Помимо усиливающихся растерянности и испуга среди мешика, которые, как спустя десятилетия сообщали Саагуну некоторые очевидцы из числа туземцев, чувствовали, «как будто все потеряли храбрость… все сбились в испуганные, трепещущие и ошеломленные кучки людей»[477], – он также укрепил убежденность Кортеса в том, что он оказывает большую услугу не только Богу и своему королю, но и самим ацтекам. Как вскоре объяснит это Карлу V сам завоеватель Мексики, он, подобно новому Моисею, вывел ацтеков из бесовской пустыни их язычества, где они так долго скитались, в землю обетованную, открывшуюся им с принятием христианской веры и подчинением императору Священной Римской империи. Почтение и покорность Монтесумы были, по мнению Кортеса, явными признаками именно этого процесса.

Схватив Куаупопокацина, правителя, который пленил и принес в жертву испанцев, в результате чего уже сам Кортес пленил Монтесуму, Кортес приказал казнить его, предав заживо огню перед большой пирамидой вместе с сыновьями и более чем двумя дюжинами сообщников. Закованный в кандалы Монтесума тоже стал свидетелем казни, причем оковы были символическим жестом, с помощью которого всем присутствующим сообщалось, что, поскольку Монтесума был замешан в преступлении, он заслуживает той же участи. Кортес, по крайней мере с его собственных слов, сгладил эту суровую сцену толикой великодушия: сразу после окончания казни он помиловал Монтесуму, снял с него оковы и торжественно объявил, что тот свободен. Но Монтесума отклонил это предложение. Он сказал, что он счастлив оставаться в компании «каштильтеков» и что, если он вернется в свой дворец, вполне вероятно, что влиятельные люди заставят его сделать что-то против воли Кортеса – что, в свою очередь, означало бы неверность Карлу V, которому он «твердо решил служить… всем, что в его силах»[478].

Опять же, как ни посмотри, трактовка этого эпизода Кортесом не внушает доверия и в значительной степени не подтверждается большинством других источников[479]. Именно для того, чтобы поддержать этот мотив вассального отношения Монтесумы к Карлу V, Кортес создал устойчивый образ правителя мешика, который якобы хорошо осознавал необходимость добиваться расположения своих похитителей. Это было не просто вопросом элементарной политической целесообразности; тут есть намек на то, что Монтесума вполне комфортно чувствовал себя в новой ситуации. Тем не менее, согласно другим источникам, Кортес осознавал всю важность уважения к высокому статусу Монтесумы и изо всех сил старался отдавать ему должное, подчеркивая, что его решение служить Карлу V превратит его в еще более великого государя[480]. Точно так же испанские стражники, которым было поручено прислуживать Монтесуме, вели себя с ним максимально почтительно и даже изо всех сил старались поднимать пленнику настроение. Монтесума особенно привязался к юному пажу, известному как Ортегилья, который выучил науатль в достаточной мере, чтобы развлекать императора мешика своими рассказами про Испанию[481]. Более того, Монтесума поддерживал контакты с членами своего высшего совета, один из которых – Ицкуауцин, правитель Тлателолько, – переехал к нему в покои[482]. Но, вне зависимости от деталей произошедшего, совершенно очевидно, что затянувшийся домашний арест Монтесумы спровоцировал глубокий кризис и никто, казалось, не знал, как из него выйти.

В космологии ацтеков Монтесума являлся стержнем вселенной. В тогдашней западной мысли не было ничего, что могло бы по аналогии объяснить столь высокое его положение, кроме теологической концепции мистического тела Христа, согласно которой таинство Святого причастия, как реконструкция искупительной жертвы Иисуса на Голгофе, выполняло аналогичную организующую функцию, однако в то время никто бы не осмелился пуститься в настолько кощунственные сравнения. Так или иначе, с точки зрения членов высшего совета Монтесумы, захват тлатоани группой непредсказуемых чужаков был ужасающим бедствием. Но даже в тюрьме Монтесума оставался не просто тлатоани, «тем, кто говорит», что было тем же самым, что и «тот, кто повелевает», но и собственно «заместителем» и «заменителем» богов. «Ты их сидение [трон, с которого они правят], – было ему сказано при вступлении на престол, – ты их дудочка [рот, через который они говорят]… они делают тебя своими губами, своими челюстями, своими ушами… Они также делают тебя своими клыками, своими когтями, потому что ты их дикий зверь, ты их пожиратель людей, ты их судья». Боги мешика, заместителем которых на земле выступал Монтесума, были своенравными, капризными и непредсказуемыми. Правителя могли считать отцом и матерью своего народа, «драгоценным», «сердцем общины», «великим кипарисом» и «защитной стеной», но он также мог, подобно богам, обнажить клыки и выпустить когти. Перед ним стояла грандиозная задача: не просто управлять государством, но и поддерживать существование самой вселенной. И одним из ключевых средств решения этой задачи была война. Без войны не было пленных; без пленных не было жертв; без жертв нельзя было накормить богов[483]. И вот теперь этот великий военачальник оказался в заточении.

Кортес знал достаточно, чтобы понять, что, пока Монтесума находится в его руках, это дает ему силу, необходимую для обеспечения выживания кастильцев, несмотря на огромный риск пребывания в подавляющем меньшинстве в городе, который строился в первую очередь как крепость. Также он быстро понял, что власть Монтесумы неотделима от умилостивления его богов – и что любые препятствия или угрозы такому умилостивлению лишат тлатоани ценности в качестве пленника, сделав его бесполезным и попросту опасным. Кортес сразу же заметил перемену в отношениях между Монтесумой и его ближайшим кругом – «от него больше не было проку», как позже сообщали Саагуну очевидцы из числа местных жителей[484], – и приложил все усилия, чтобы создать впечатление, будто тлатоани по-прежнему остается истинным владыкой. Монтесума продолжал регулярно совершать омовения, роскошно пировать, окружать себя советниками и незаметно встречаться со своими женщинами. Он продолжал править, принимая бесчисленных просителей и назначая судей. И, как бы ни был недоволен этим Кортес, Монтесума продолжал приносить жертвы, включая ритуальные убийства мужчин и мальчиков. «Мы не могли в то время ничего сделать другого, кроме как лицемерить вместе с ним, потому что племянники [Монтесумы] уже тогда все приготовили к мятежу в [Теночтитлане] и других больших городах», – вспоминал позже Берналь Диас дель Кастильо[485].

Более того, в середине ноября, то есть в период, который мешика называли месяцем кечолли – четырнадцатым в их календаре, включавшем 18 месяцев по 20 дней каждый, – у испанцев не было непосредственного повода для серьезного беспокойства. Кечолли (буквально – «драгоценное перо») в одном из ранних кодексов ацтеков трактуется как «боевое копье»; он проиллюстрирован изображением человека в головном уборе из белых перьев с костью в носу и копьем в руке. Посвященный богу охоты племен чичимеков по имени Мишкоатль-Камаштли, кечолли было принято отмечать масштабной охотой, в которой, похоже, испанцы с удовольствием участвовали[486]. Но это был также месяц войны и захвата пленных для принесения в жертву: кечолли предшествовал месяцу панкецалистли, что буквально значит «поднятие флага». Образом этого месяца был старик, держащий знамя, украшенное полосами и вымпелами синего цвета, цвета Уицилопочтли, в честь которого тогда совершались многочисленные жертвоприношения. Дальше шел атемостли (буквально «нисхождение вод»), посвященный Тлалоку, а за ним – тититль (буквально «вытягивание»), образом которого был человек, удерживающий вертикально поставленный канат с узлом восьмеркой, что символизировало то, как боги «вытягивают» и удерживают мироздание среди буйства ветров, характерных для этого времени года.