Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 40)

Судя по всему, Кортеса, упорно настаивавшего на прекращении жертвоприношений, сдерживал монах-мерседарий по имени Бартоломе де Ольмедо, капеллан экспедиции[487]. Его убежденность, что принудительное крещение нежелательно, с большой вероятностью была обусловлена воспоминаниями о неудачном насильственном обращении мусульман в период после падения Гранады в 1492 г.[488] Однако долгосрочной целью было, конечно же, финальное обращение всех туземцев в христианскую веру, и в этом деле роль Монтесумы была исключительно велика. Согласно некоторым источникам, тлатоани мешика даже выучил основные христианские молитвы на латыни и очень хотел как можно скорее креститься. Более того, церемония была назначена на Пасху, чтобы ее можно было провести «с должной торжественностью»[489].

Если это и так, в этом не было ничего необычного. Поведение Монтесумы полностью соответствовало сложившейся в Мезоамерике практике принятия новых богов наряду с уже существующими. Эта практика, конечно, никогда не сопровождалась каким-либо указанием на готовность отринуть как других богов, так и идею приносить им умиротворяющие жертвы. Однако испанцы неизбежно понимали эту практику именно так, расценив видимую покорность Монтесумы как первый шаг к утверждению христианской веры как государственной, что было необходимо, чтобы предполагаемая присяга Монтесумы Карлу V могла иметь реальный вес. Кажется, эта надежда так никогда и не угасала в сознании Кортеса. В одной из реляций Карлу V он рассказал об ответе Монтесумы на свою очередную хорошо отрепетированную проповедь о едином истинном Боге и, как следствие, ложности идолов мешика: «Все они… сказали в ответ – они, мол, уже говорили мне, что они не коренные жители той земли и что их предки пришли сюда в давние времена». Так что вполне возможно, что они «в чем-то заблуждаются из унаследованных верований», а испанцы, как прибывшие недавно, знают «лучше, чем они, как им надобно жить и во что верить»[490].

Опять же, отвергнуть эту историю как полную выдумку – значит упустить из виду искреннюю веру Кортеса в то, что мешика естественным образом осознают ошибочность своих представлений, как только им будет растолковано христианское вероучение. В любом случае Монтесума проявил огромную готовность к сотрудничеству и во всем остальном. Он прислал плотников для строительства часовни, где Кортес и его люди каждое утро слушали мессу, а также для постройки нескольких новых бригантин, на которых испанцы исследовали озера вокруг города[491]. Он отвел их в тотокалли, то есть сокровищницу, где, как позже вспоминали собеседники Саагуна, конкистадорам предлагали «великолепные вещи, веера из перьев квезала, щиты, золотые диски, ожерелья, золотые полумесяцы, которые принято вставлять в нос, браслеты для ног из чистого золота, золотые нарукавники, золотые обручи для головы», так что те выглядели «разгоряченными и довольными… как будто они были жадными и алчными»[492].

Как намекал этот туземный очевидец, с людьми Кортеса было далеко не все в порядке. Их страсть к золоту приводила к позорным склокам и ссорам. Гонсало де Мехиа, казначей экспедиции, поругался с Веласкесом де Леоном из-за золотых доспехов, так что они обнажили мечи и ранили друг друга. Возмущенный Кортес заковал обоих в кандалы и поместил их в комнату рядом с покоями Монтесумы. Встревоженный доносившимися оттуда стонами, правитель попросил Кортеса проявить милосердие. Вскоре после этого инцидента Монтесума сообщил Кортесу, что он наконец-то смог пообщаться со своими богами, которые в последнее время хранили странное молчание. Теперь они говорили ему, что его долг – вести войну с испанцами, поскольку они явно оказались ворами, нарушившими равновесие в мироздании тем, что заключили в тюрьму вождей мешика и навязывали им своих богов, не считаясь с местными божествами[493].

Столь радикальная перемена в настрое Монтесумы, несомненно, была во многом связана с ацтекским церемониальным календарем. Стояла середина марта 1520 г., а 14 февраля первый год тростника уступил место второму году кремня, и вместо подношений Кецалькоатлю теперь полагалось месяц задабривать бога дождя Тлалока, посвятив ему череду празднеств, во время которых в жертву приносили маленьких детей. Затем начинался месяц тлакашипеуалицтли, который длился с 6 по 25 марта. Буквально его название переводится как «свежевание людей», а иллюстрацией к этому месяцу в раннем кодексе служил облаченный в тунику из содранной человеческой кожи бог Шипе-Тотек (в переводе «наш господин со снятой кожей») с высунутым языком. Именно в это время проводились некоторые из самых сложных церемоний года, в том числе гладиаторские состязания и ношение содранной человеческой кожи, снятой с принесенных в жертву людей, которые взяли на себя роль воплощения богов. Самому Монтесуме тоже полагалось носить такую человеческую кожу[494]. Отсутствие тлатоани на столь важном мероприятии было немыслимым делом.

Кроме того, Монтесума явно испытывал давление своих приближенных из высшей знати. К этому времени они явно насмотрелись на безобразные ссоры между кастильцами и начали задаваться вопросом, сколько им еще терпеть чужаков, не говоря уже о том, чтобы кормить их. Даже по меркам Теночтитлана размещение армии из нескольких сотен испанцев и более 2000 союзников из числа туземцев отнимало огромные ресурсы. Более того, к этому времени Монтесума получил информацию о новой ситуации на побережье Мексиканского залива, которую он решил как можно дольше держать в секрете от кастильцев. Там пристал большой испанский флот, командующий которым называл себя верным подданным Карла V и передавал Монтесуме, что ему поручена миссия освободить тлатоани из-под власти Кортеса, который на самом деле являлся мятежником и преступником[495].

Вскоре об этом узнал и Кортес. Несмотря на то что правитель ацтеков находился в его руках, он не был так хорошо информирован, как Монтесума, который использовал эти новости в качестве рычага, чтобы убедить Кортеса как можно скорее покинуть Теночтитлан, предлагая тому любую помощь, которая может ему понадобиться для этой цели[496]. Стремясь выиграть время, Кортес отправил на побережье своего капеллана с письмом, в котором требовал раскрыть личности вновь прибывших и уточнить, действовали ли они как «естественные вассалы» Карла V. Если они таковыми не являлись, то он был просто обязан обращаться с ними как с врагами своего «короля и повелителя», взяв их в плен и перебив «как незваных пришельцев»[497]. К этому времени посланцы с прибывших кораблей достигли недавно основанного Кортесом города Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус. Они объявили городскому губернатору Гонсало де Сандовалю, что флот под командованием Панфило де Нарваэса был отправлен главным врагом Кортеса, губернатором Кубы Диего Веласкесом. Веласкес назначил Нарваэса генерал-капитаном этого края, и, без обиняков добавили посланцы, Сандовалю в своих собственных интересах следовало немедленно сдаться. Но Сандоваль не дал им спуску, ответив, что обращение к нему в подобном тоне заслуживает порки, поскольку на этих землях был только один генерал-капитан и его звали Эрнан Кортес. Без лишних рассуждений Сандоваль приказал арестовать посланцев и отправить их под стражей в Теночтитлан[498].

Когда они были туда доставлены, Кортес мог позволить себе проявить великодушие. Не преминув воспользоваться тем, что завораживающий вид столицы ацтеков потряс пленников, он освободил их, а затем организовал в их честь праздник, на котором рассыпался в извинениях за действия Сандоваля, после чего разместил их в роскошных покоях, и вскоре «все сии львы рыкающие стали послушнее ягнят»[499]. Кортес также много узнал о Нарваэсе и его армии. Экспедиция, состоявшая из одиннадцати кораблей и семи бригантин, покинула Кубу 5 марта 1520 г. Среди 1000 человек было около девяти десятков всадников, 80 аркебузиров и 120 арбалетчиков[500]. Однако Кортеса успокоило то, что Нарваэс не контролировал своих людей; хуже того, он вызвал недовольство многих из них, не сумев справедливо поделить щедрые дары, которые он получил от семпоуальтеков сразу после высадки. В частности, он поссорился с Лукасом Васкесом де Айльоном, судьей, которого расположенный в Санто-Доминго суд направил для предотвращения любых возможных трений между Нарваэсом и Кортесом. Это, конечно, никак не соответствовало намерениям губернатора Кубы, который стремился вызвать как можно больше таких трений, так что Нарваэс открыто игнорировал Васкеса де Айльона. Судья расценил эту вопиющую непочтительность как оскорбление колониальных властей Санто-Доминго и в ответ начал благосклонно отзываться о Кортесе, даже отправив ему письмо, в котором выражал свою поддержку[501].

Через несколько дней Кортес почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы отправить посланцев обратно к Нарваэсу в сопровождении слуги и кобылы, груженной подаренным золотом[502]. Вместе с ними Кортес отослал Нарваэсу письмо, в котором выразил радость по поводу прибытия старого друга, а также некоторое удивление тем, что у того не хватило такта, чтобы связаться с ним напрямую. Кортес также высказал обеспокоенность тем, что Нарваэс называл себя генерал-капитаном и даже назначил магистратов и советников. Разве он не знал, что эта земля уже формально усмирена и является законным владением Карла V? Кортес так и не получил ответа. Вместо этого он вскоре узнал, что тотонаки, включая правителя Семпоуаллана Тлакочкалькатля, которого Кортес считал своим главным союзником, встали на сторону Нарваэса. Теперь единственным выходом для него было немедленно отправиться на побережье и лично встретиться со своим «старым другом»[503].