Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 38)

Глава 8

Теночтитлан

На протяжении зимы, пока испанцы обживались в Теночтитлане, эти смешанные эмоции только становились глубже. Их восхищение городом нарастало по мере того, как они узнавали его лучше. Мало где в мире природное окружение было столь же благоприятным, как в Теночтитлане. Расположенный на острове у берега огромного озера, лежащего посреди широкой долины, город был окружен великолепными горами и вулканами, покрытыми снегом. Воздух был чистым, погода умеренной, цвета яркими, а ароматы завораживающими; время пролетало чередой солнечных дней. Радушный прием Монтесумы успокоил Кортеса и его людей, которых разместили в великолепном дворце отца Монтесумы, Ашаякатля, – настоящем «чуде для глаз», как выразился один из рядовых членов экспедиции. В здании было «бесчисленное количество комнат, вестибюлей, роскошных залов, больших валиков, обтянутых тонкой тканью, подушек из кожи и конопли, отличного постельного белья, белых меховых мантий, деревянных сидений превосходной работы». Даже учтивость слуг «была достойна великого государя»[461].

И все же испанцам было не по себе. Что-то тревожило их в отчужденном отношении соратников Монтесумы – Тотокиуацина, правителя Тлакопана, Какамы, правителя Тескоко, и Ицкуауцина, правителя Тлателолько. Ни один из них не встретил кастильцев с таким почтением, как Монтесума; более того, проводники из числа мешика рассказали конкистадорам о сложившемся у этих влиятельных господ мнении, которое, казалось, было хорошо известно среди ацтеков, что единственный способ справиться с незваными гостями – это прикончить их. Подобное отношение то и дело напоминало о себе, в частности, барабанным боем, раздававшимся с вершины круглого храма Кецалькоатля и сигнализировавшим о совершении человеческих жертвоприношений.

Эта характерная для испанцев смесь восхищения и ужаса буквально пропитывает все тексты участников событий. Посещение рынка в расположенном на севере того же острова Тлателолько оставило Кортеса в восторге. Сам он считал, что по размерам этот рынок вдвое больше главной площади Саламанки, а многие из его товарищей – некоторые из которых поездили по Европе и даже бывали в Константинополе – не видали ничего подобного[462]. Рынок был очень хорошо организован и состоял из четко разделенных секций для обмена бесконечным ассортиментом товаров от драгоценных металлов, одежды и керамики до белил и циновок. На нем были представлены самые разные торговцы – от мясников, рыбников и бакалейщиков до цирюльников, кожевников и продавцов красок. Кортес посвятил подробному описанию этого места несколько длинных абзацев своей реляции Карлу V, восхищенно заключив, что «торгуют там всеми товарами, какими та земля богата… и кроме того, о чем я рассказал, там столько всего и такого отменного качества, что, опасаясь наскучить и не надеясь все вспомнить и даже не зная, как назвать, на сем описание заканчиваю»[463].

Кроме того, испанцы посетили главный храм с постоянным штатом жрецов, ушные мочки которых были изуродованы множеством ритуальных проколов, а в длинных спутанных волосах сохли сгустки человеческой крови. Кортес и его капитаны взошли по крутой лестнице, которая поднималась от вделанного в каменный пол диска с рельефным изображением расчлененной богини луны Койолшауки, сестры Уицилопочтли, – на этот диск с вершины пирамиды сбрасывали тела жертв[464]. Оказавшись наверху, кастильцы увидели странную полулежащую фигуру человекоподобного чак-мооля, опирающегося на локоть и держащего куаушикалли – каменную чашу, в которую помещали сердца принесенных в жертву. Все это резко контрастировало с потрясающими видами на город, в том числе на, возможно, самый большой зверинец на планете. Чуть дальше, прямо перед святилищами, стоял течкатль – зеленый камень для казни, над которым возвышались статуи Уицилопочтли и Тескатлипока, обмазанные человеческой кровью и окруженные жаровнями, в которых лежали еще теплые сердца людей, принесенных в жертву ранее в тот же день[465]. В возмущении Кортес обратился к тлатоани с заранее продуманными упреками. «Не понимаю, – якобы сказал он Монтесуме, – как вы, столь славный и мудрый великий сеньор, не убедились до сих пор, что все эти ваши идолы – злые духи, именуемые детьми дьявола». Его предложение заменить их крестом и изображением Девы Марии не встретило той дружелюбной реакции, которую он наблюдал на Юкатане. Монтесума был разъярен. Нехарактерная для него покладистость, которую, по словам Берналя Диаса дель Кастильо, продемонстрировал немедленно извинившийся Кортес, являлась красноречивым свидетельством испытываемого испанцами страха и осознания ими своей беззащитности[466].

Такие переживания демонстративно не упоминались в отчете Кортеса о Теночтитлане, подготовленном для Карла V. Зато Кортес рассказал в нем о своем поразительном диалоге с правителем мешика. Вечером в день прибытия испанцев Монтесума якобы сказал своему гостю, что мешика изначально пришли в долину Анауак как чужеземцы под предводительством вождя, который привел их туда, где будет воздвигнут Теночтитлан, а затем вернулся на родину. Когда несколько лет спустя тот вождь возвратился, мешика отказались последовать за ним, поскольку успели полюбить это место и вступить в браки с его коренными жителями. Однако, как объяснил Монтесума, «мы всегда знали, что его [отвергнутого вождя] потомки придут покорить эту землю и сделать нас своими подданными». Поскольку Кортес и его товарищи пришли «со стороны, откуда восходит солнце» и подробно рассказывали «о том великом владыке или короле, что вас сюда послал, то мы твердо убеждены и верим, что он-то и есть наш исконный господин». По всем этим причинам, сказал Монтесума, «мы вам будем подчиняться и считать вас наместником того великого государя». Монтесума уверил Кортеса, что тот волен требовать все, что захочет: «Все будет исполнено и сделано; все, чем мы владеем, существует лишь для того, чтобы вы этим располагали»[467].

Это, конечно, невероятная история, с какой стороны на нее ни посмотри. С самого начала ей была дана емкая характеристика, которой она заслуживала: «скорее басня, выдуманная хитроумным, мудрым и искусным капитаном в своих целях», как метко заметил хронист Гонсало Фернандес де Овьедо[468]. Тем не менее важно принимать во внимание контекст, в котором ее записал Кортес. Хотя он уже знал, что Карл избран императором Священной Римской империи, он все еще не был в курсе, какое решение было принято, если вообще принято, при испанском дворе относительно его просьбы задним числом признать законным его мятеж против губернатора Кубы. Неудивительно, что он решил придать своей реляции преимущественно «имперскую» тональность, представив предложение Монтесумы так, чтобы оно подкрепляло юридическое обоснование его разрыва с Веласкесом, изложенное в предыдущем письме[469]. Проще говоря, главная цель Кортеса заключалась не в том, чтобы рассказать о реальном положении дел в Теночтитлане, которое наблюдали он и его сторонники, а в том, чтобы представить Карла V как законного суверена этой огромной новой территории и убедить его, что его кастильские подданные просто пытались вернуть то, что уже по праву принадлежало императору Священной Римской империи.

Кроме того, версия Кортеса не является вымыслом от начала и до конца. Несомненно, что с самой первой встречи поведение Монтесумы выходило далеко за рамки традиционно вежливого гостеприимства ацтеков: временами он действительно вел себя до странности почтительно. Кортес хитроумно представил резню в Чололлане как прискорбное следствие провокаций Монтесумы, и это явно привело государя мешика в некоторое замешательство. Далее, любой информированный очевидец не преминул бы увидеть сверхъестественное совпадение в том, что испанцы прибыли в первый год тростника, год бога Кецалькоатля, а вошли в столицу в первый день ветра, глиф которого изображал того же бога в виде вихря и в который, как полагали многие, колдуны могли терроризировать людей в ночи[470]. Да, в тот момент практически никто не упоминал имени Кецалькоатля, а эти совпадения во многом являются позднейшими украшательствами, добавленными более поздними авторами. Тем не менее глубокое беспокойство, связанное с присутствием испанцев в столице, действительно ощущалось. Как спустя несколько десятилетий утверждали непосредственные очевидцы тех событий в беседах с братом Бернардино де Саагуном, «все пришло в движение, понеслось в разные стороны». По городу распространилось ужасное предчувствие, «словно бы не хватало воздуха; это было так, как если на какое-то время оцепенеть, как если съесть [галлюциногенных] грибов, как если увидеть что-то неизведанное». По мере того как жителями овладевал страх, «начало казаться, будто все проглотили свои сердца. Еще до наступления темноты везде воцарялся ужас, в воздухе повисала тревога, все были сбиты с толку»[471].

В середине ноября, примерно через неделю после своего входа в город, Кортес в полной мере воспользовался настроением Монтесумы, когда получил известие, что Куаупопокацин, правитель Наутлы, города к северу от Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус, был вовлечен в ссору с местными тотонаками после того, как потребовал с них дань. В ходе развернувшейся из-за этого битвы, в которой приняла участие и группа испанцев, защищавших своих союзников-тотонаков, был убит один из офицеров Кортеса и шестеро его подчиненных. Одного из них пленили и принесли в жертву, а его голову отослали Монтесуме в качестве трофея. Возмущенный Кортес сразу же потребовал у правителя аудиенции, взяв с собой большую часть своих старших капитанов и сообразительную Марину, через которую и выразил свое недовольство Монтесуме. Напомнив тлатоани, что именно его вмешательство в события в Чололлане привело к трагической бойне, Кортес затем согласился простить Монтесуму при условии, что тот без малейшего сопротивления проследует в покои испанцев во дворце Ашаякатля – тем самым фактически сдавшись в плен. «Но, не скрою, – воскликнул Кортес, – если вы сейчас поднимете шум, то вас немедленно убьют, и для сего я взял с собой этих моих капитанов»[472].