Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 18)

К 1507 г. на острове проживало уже несколько тысяч испанцев, которым была предоставлена привилегия ввозить без уплаты налогов все виды текстильных товаров, продуктов питания, крупного рогатого скота и лошадей. Овандо отправил в Испанию письмо с просьбой на время приостановить миграцию в Новый Свет. Его также критиковали при дворе за чрезмерный фаворитизм. Когда эти жалобы дошли до вернувшегося короля Фердинанда, его реакция оказалась крайне резкой.

Едва прибыв из Италии, король приказал тридцатилетнему сыну Колумба, Диего Колону, который теперь унаследовал от отца титул адмирала, взять на себя управление Эспаньолой. Решение не было совсем уж неожиданным. Сам Овандо, все сильнее тяготившийся бесконечными конфликтами и распрями на острове, уже некоторое время просил о замене – хотя, что характерно, когда соответствующее решение все же было принято, он выразил удивление. Ни для кого не было секретом и благожелательное отношение Фердинанда к Колону, которого часто можно было видеть при дворе. Даже давний соперник Колумба Хуан Родригес де Фонсека, в то время епископ Паленсии и фактический министр по делам «Индий», был вполне доволен таким назначением. На это, несомненно, повлиял тот факт, что Колон недавно женился на Марии де Толедо-и-Рохас, племяннице герцога Альбы – человека, с которым не горел желанием конфликтовать ни сам Фонсека, ни, если уж на то пошло, кто-либо другой в Кастилии[181].

Получив инструкции от короля 3 мая 1509 г., примерно через два месяца новый губернатор прибыл в Санто-Доминго в сопровождении огромной свиты, достойной его аристократической супруги. Но далеко не все обстояло так, как казалось на первый взгляд. Хотя за ним и признали наследственное право на титул адмирала, лишь немногие из других привилегий, предоставленных Колумбу по первоначальному соглашению 1492 г., имели к тому времени реальную силу. В своих инструкциях король рекомендовал новому губернатору по всем финансовым вопросам слушаться казначея Мигеля де Пасамонте, которого отправили на остров раньше Колона с особым поручением контролировать деятельность последнего. Король также писал, что Овандо, предшественник Колона, был известен «весьма похвальным способом ведения дел», и поэтому Диего следовало получить от него письменные рекомендации по управлению островом, которых и придерживаться. В остальном инструкции Фердинанда в точности продолжали политику его покойной супруги; в частности, одним из ключевых приоритетов было обращение таино в католичество и распространение среди них христианских добродетелей. Чтобы облегчить эту задачу, нужно было заверить всех касиков, что испанцы будут хорошо к ним относиться.

Конечно, это было не единственной задачей губернатора. Он должен был запретить селиться в «Индиях» любым иностранцам, в том числе маврам, евреям и еретикам. Все празднества таино должны были проходить не иначе, как «принято у жителей наших королевств». В тесном сотрудничестве с Пасамонте новый губернатор должен был стремиться к максимальному увеличению объемов добычи золота. Связанная с этим проблема, до тех пор не казавшаяся столь явной, состояла в том, что численность таино, похоже, начала катастрофически сокращаться. Поэтому губернатору было рекомендовано провести перепись населения Эспаньолы и тщательно фиксировать любые колебания в численности населения[182]. Между тем на остров теперь требовалось завозить работников извне.

В феврале 1510 г. Фердинанд разрешил отправить на золотые прииски Эспаньолы 200 африканских рабов. В точности неясно, должно ли было это решение восполнить нехватку работников из числа таино, которые, как сформулировал король, «слабы в деле дробления камня»[183]. Однако на тот момент неотложная необходимость в этом не ощущалась – во всяком случае, по словам самого Диего Колона; катастрофическая убыль населения станет главным предметом для беспокойства лишь немного позднее. Губернатора больше всего волновало движение судебного иска против короны, который он подал при отбытии из Испании, требуя соблюдения своих законных наследственных прав в соответствии с условиями документа, подписанного его отцом в 1492 г. Наконец 5 мая 1511 г. заседавший в Севилье королевский совет объявил, что наследственные права нового губернатора должны быть признаны – но распространяться они будут не на все территории к западу от установленной Тордесильясским договором демаркационной линии, как того требовал Колон. Под юрисдикцию Диего попали только Эспаньола и другие земли, открытые Колумбом. Хотя это был не тот результат, на который надеялся новый губернатор, тем не менее это было существенным улучшением его положения. Он немедленно инициировал подготовку новых морских экспедиций, среди которых был и поход флота под командованием его друга Хуана де Аграмонте, который – явно с учетом воспоминаний Колумба – получил приказ направиться в сторону Панамы и за нее[184].

Тот факт, что Диего Колон чувствовал себя теперь полноправным правителем, виден по его реакции на учреждение в 1511 г. первой аудиенсии (audiencia) – судебной палаты – в Санто-Доминго. В отличие от испанских аудиенсий, которые были чисто судебными учреждениями, многие из судей, назначенных в новый орган на Эспаньоле, считали себя уполномоченными принимать участие и в коммерческих сделках, и в управлении новыми территориями. Если Колона и возмущало это потенциальное посягательство на его губернаторский авторитет[185], коммерческие интересы новых судей беспокоили его меньше, и он относился к ним с холодным реализмом. Вскоре эти новые судьи зарекомендовали себя как наиболее предприимчивые торговцы жемчугом и туземными рабами.

Эта беспрецедентная практика вовлеченности судей в коммерческие дела не шла на пользу репутации испанской правовой системы. Вся эта история пришлась на период нарастания на Эспаньоле напряженности, вызванной резкой критикой работы администрации. Эта критика исходила от нескольких доминиканских проповедников, осуждавших с кафедры жестокое обращение с индейцами. Одна такая проповедь, в частности, ужаснула многих поселенцев до глубины души. В четвертое воскресенье Рождественского поста (21 декабря) 1511 г. брат Антонио де Монтесинос прочел ее толпе прихожан, которые как раз начали ценить доминиканцев за их пастырский дар. Меньше всего они ожидали, что красноречивый монах обвинит их в том, что они погрязли в смертных грехах. Но, по словам Бартоломе де Лас Касаса, именно это и сделал брат Антонио.

Глава 4

Вопрос справедливости

В то воскресное утро поселенцы, облаченные в свои лучшие наряды, с нетерпением вошли в церковь и с должным почтением заняли свои места. Некоторые из них, возможно, отметили для себя тот парадоксальный факт, что в городе под названием Санто-Доминго (в честь святого Доминика, основателя ордена братьев-проповедников) доминиканская проповедь была пока в новинку. Тем не менее пятнадцать монахов, недавно прибывших из Испании, оказались прекрасными ораторами. Их предводитель, брат Педро де Кордова, был человеком образованным и праведным; вскоре после того, как доминиканцев тепло встретил сам Диего Колон, он произнес замечательную проповедь – «вдохновленную небесами», по словам Бартоломе де Лас Касаса, – перед поселенцами в Консепсьон-де-ла-Вега. Едва закончив, Педро попросил своих слушателей отправить в церковь всех служащих у них туземцев. Колонисты выполнили его просьбу, прислав, по словам Лас Касаса, «мужчин и женщин, старых и молодых», и монах с помощью переводчиков рассказал им о Священной истории «от Сотворения мира до распятия Господа нашего Иисуса Христа» в манере «настолько вдохновляющей, что никто из присутствующих никогда не слышал подобного»[186].

Занимая свои места в церкви в то четвертое воскресенье Рождественского поста, поселенцы предполагали, что услышат от монаха, присланного испанской короной содействовать должному обращению таино в христианство, слова пастырского одобрения. Да и как могло быть иначе? Как гласили многочисленные королевские инструкции, изданные с тех пор, как в Испанию пришли первые новости об открытии Эспаньолы, туземец, должным образом обращенный в христианство, по определению был в должной мере цивилизованным. Монахи прибыли на остров, чтобы помочь поселенцам указать таино на положенное им место верных подданных короны и подчиненных членов иерархически упорядоченной общины. Все конфликты и обиды, которые разделяли различные группы поселенцев – от видавших виды ветеранов, приплывших на Эспаньолу с Колумбом, до тех, кто прибыл с Овандо или совсем недавно с Диего Колоном, – меркли на фоне столь высоких соображений. По крайней мере, таковы были ожидания.

«Ego vox clamantis in deserto, – начал доминиканец Антонио де Монтесинос. – Я глас вопиющего в пустыне». Это слова пророка Исаии, которые в то конкретное воскресенье были цитатой из Евангелия от Матфея (3:3), и прихожане Санто-Доминго, разумеется, слышали их не в первый раз. Но в то утро брат Антонио, дабы избавить свою паству от любого возможного самоуспокоения, решил прибегнуть к тому, что Лас Касас позже назовет его «гневным» стилем»[187]. Брат Антонио объявил себя гласом, вопиющим в пустыне Эспаньолы, и был полон решимости заставить поселенцев «внимать» ему «не как-нибудь, а всем своим существом и всем сердцем». «Сей глас – продолжил он, – будет вам внове; и будет он вам в укор, и в порицание, и в осуждение, и в устрашение, и доселе вы ничего подобного не слышали, да и не чаяли слышать». После драматической паузы, от которой, как пишет Лас Касас, «всех присутствующих дрожь пробирала и им казалось, что они уже на Страшном суде», монах с праведным гневом провозгласил: «Сей глас вещает, что все вы обретаетесь в смертном грехе и в грехе том живете и умираете, обращаясь столь жестоко и беззаконно с этими ни в чем неповинными людьми». Затем он потребовал объяснения, на каком праве или на основании какого ложного понимания справедливости поселенцы держат своих подопечных в таком «жестоком и чудовищном рабстве». На какой авторитет они могут сослаться, чтобы оправдать «столь неправедные войны против миролюбивых и кротких людей»? Почему они смеют «так угнетать и терзать» коренных жителей острова, держа их без должного питания и отдыха, не говоря уже о наставлениях в вере? «Разве они не люди?» – подытожил монах эту череду вопросов, призванных достучаться до совести прихожан. «Разве нет у них души и разума? Разве не должны вы любить их, как самих себя? Ужели вам это невдомек? Ужели вам это непонятно? Ужели ваши души, – гремел его голос, – погрузились в непробудный сон?»[188].