Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 17)

Этот глубоко трагический момент – далеко не первое из многих злодеяний, омрачивших первые десятилетия испанского присутствия в Карибском бассейне, – очень напугал туземцев и погрузил в печаль и стыд испанский двор. Одним из очевидцев расправы стал Диего Мендес, присланный застрявшим на Ямайке Колумбом и только недавно достигший побережья Харагуа после героического пятидневного перехода на каноэ. Он с горечью рассказывал об увиденном всем и каждому, пытаясь пробудить совесть в испанских жителях Санто-Доминго. Среди них был и молодой Бартоломе де Лас Касас, который много лет спустя знаменитым образом поведает о многих подобных инцидентах во всех подробностях, чтобы ужаснуть испанский двор.

Лас Касас будет описывать обращение европейцев с коренными жителями Нового Света как ад на земле: шайки тиранов и воров, которые пытают и убивают, продираясь сквозь континент и оставляя за собой разрушения апокалиптических масштабов. Если историки желают найти безжалостное осуждение действий Овандо в Харагуа, им стоит начать с сочинений Лас Касаса. Тем не менее на протяжении всего своего повествования Лас Касас, рассказывая о злодеяниях, редко упоминает конкретные имена. Он обезличивает испанцев, называя их «голодными волками», «тиграми и дикими львами, не вкушавшими мяса в течение нескольких дней», которые убивали индейцев, «как режут и убивают ягнят на бойне», и создавали «хаос, достойный самого Люцифера»[171]. В другом месте Лас Касас упоминает Овандо как хорошего и набожного человека, который «любил справедливость» и чья честность проявлялась как на «словах, так и на деле». Открытый враг «алчности и корыстолюбия», Лас Касас описывает губернатора как человека, излучавшего авторитет, что делало его превосходным правителем. Единственная претензия Лас Касаса к Овандо состоит в том, что тот, к сожалению, никогда не понимал индейцев. Это наблюдение говорит о многом[172].

Бойня в Харагуа заставила Овандо осознать те огромные трудности, с которыми он должен был столкнуться при реализации планов Изабеллы и Фердинанда по созданию на острове поселенческой общины. Он прибыл с намерением навязать свою власть уже жившим там колонистам – сообществу ветеранов, которые впервые прибыли на Эспаньолу еще в 1493 г. вместе с Колумбом. Но эти поселенцы оказались просто незаменимыми; одним из них был и его новый наместник в Харагуа, Диего Веласкес де Куэльяр, который стал добровольным соучастником совершенных там зверств. Чтобы хоть как-то совместить яростное стремление этих людей к независимости от королевского контроля с требованиями самих монархов, Овандо пришлось искать пути к примирению. Уже вскоре он мог заверить монархов в том, что достигнутый на острове компромисс приносит свои плоды, поскольку золотодобывающий промысел наконец начал обеспечивать те объемы драгоценного металла, которые обещал еще Колумб: 15,3, 17,5 и 16,8 млн мараведи (marаvedís) в 1504, 1506 и 1507 гг. соответственно[173].

К этому времени уже давно работала Торговая палата Индий (Casa de Contratación de Indias) – основанное в Севилье королевским указом от 20 января 1503 г. учреждение, через которое должна была идти вся торговля с Новым Светом и которое сочетало в себе функции биржи, органа учета кораблей и капитанов, судебной инстанции и центра сбора информации. Торговая палата Индий была в целом создана по образцу португальской Палаты Гвинеи (Casa da Guiné), которая организовывала всю внешнюю торговлю Португалии до тех пор, пока в 1498 г. специально для работы с недавно открытыми территориями не была создана Палата Индии (Casa da India), но существенное влияние на нее также оказал и Консулат Бургоса (Consulado de Burgos). Это учреждение было основано в 1494 г. для организации поставок шерсти из баскских и кантабрийских портов и создавалось по аналогии с подобными структурами, существовавшими в Барселоне, Валенсии и Пальма-де-Мальорке. Однако Торговая палата Индий имела больше полномочий, в том числе обладала правом налагать штрафы, заключать в тюрьму злоумышленников и требовать залог. Ни одно другое учреждение не воплощало так ясно решимость Изабеллы и Фердинанда установить прочный контроль над своими новыми владениями, но по иронии судьбы именно в эти годы кастильские поселенцы на Эспаньоле начали получать в собственный карман весьма значительные доходы.

Строительный бум, охвативший Санто-Доминго в первом десятилетии XVI в., был свидетельством того, что корона и поселенцы начали налаживать рабочие отношения, в которых превалировал взаимовыгодный симбиоз, а не ревнивое соперничество. Среди зданий, ставших символами прочной власти испанских колонистов на Эспаньоле, были дворец губернатора, госпиталь Сан-Николас-де-Бари, внушительная трехбашенная крепость Форталеса-де-Санто-Доминго и недурные резиденции самого Овандо и некоторых других первопроходцев, вроде генуэзского купца Джеронимо Гримальдо. Все эти крепкие каменные строения стоят и по сей день.

Смерть королевы Изабеллы в ноябре 1504 г. лишила коренных жителей Эспаньолы их самой верной защитницы, но также и привела в некоторое замешательство кастильских подданных покойной. Технически Фердинанд был всего лишь королем Арагона и теперь не более чем бывшим королем-консортом Кастилии. Вакуум власти привел к напряженности, которая вскоре переросла в беспорядки по всему королевству, когда аристократы захватывали города, а городские советы разделялись на враждующие фракции. Изабелла, однако, завещала Фердинанду «руководить и править»{10} во всех ее владениях, сделав особую оговорку, что если ее дочь Хуана, законная наследница престола, которую, однако, все считали психически неуравновешенной, будет сочтена неспособной к руководству страной, то Фердинанда должны будут провозгласить регентом: «До тех пор, пока инфант дон Карлос, мой внук… не достигнет законного возраста для руководства и управления… самое меньшее – 20 лет». Торопясь укрепить свое положение, Фердинанд начал чеканить кастильские монеты с надписью «Фердинанд и Хуана, король и королева Кастилии, Леона и Арагона» – шаг, который только рассердил мужа Хуаны и законного наследника Кастилии, герцога из дома Габсбургов Филиппа Бургундского. Но Фердинанд не пользовался доверием большинства кастильцев – не в последнюю очередь потому, что, надеясь обзавестись собственными наследниками мужского пола, спешно женился на восемнадцатилетней племяннице французского короля Жермене де Фуа, что стало явным отходом от давней кастильской традиции союзов против Франции[174].

Свадьбу 8 марта 1506 г. сыграли в небольшом городке Дуэньяс, в нескольких километрах к северу от Вальядолида. Двумя месяцами ранее Филипп и Хуана отплыли в Кастилию из фламандского порта Флиссинген, но попали в сильный шторм в проливе Ла-Манш. Добравшись после кораблекрушения до южного побережья Англии, Филипп угодил в ловушку навязчивого гостеприимства английского короля Генриха VII, который отказывался отпустить герцога, пока тот не подпишет новый англо-бургундский договор, включавший весьма выгодные для англичан условия о взаимной торговле. Только 16 апреля – спустя более месяца после свадьбы Фердинанда и Жермены – Филиппу и Хуане было позволено продолжить свое путешествие в Кастилию. Через десять дней они достигли галисийского порта Ла-Корунья[175].

20 июня Фердинанд и Филипп встретились в захолустном поместье Ремесала в регионе Санабрия на северо-западе Испании. Напряжение вскоре спало, поскольку два монарха быстро пришли к взаимоприемлемому соглашению о том, что Хуана не годится для управления страной[176]. Не прошло и недели, как Фердинанд отказался от своих претензий на регентство, а 12 июля в Вальядолиде кортесы – кастильский парламент – утвердили Филиппа в качестве законного короля страны. Теперь Фердинанд мог спокойно сосредоточиться на делах Арагонской короны, для чего он и отправился 4 сентября в Италию, чтобы реорганизовать там политическое устройство подвластного Арагону Неаполитанского королевства[177]. Тем временем Филипп и Хуана перебрались в Бургос, в картузианский монастырь Мирафлорес, где, демонстрируя характерную гордыню, которую прежде уже подметили принимавшие его англичане[178], Филипп принялся впечатлять своих новых подданных усердием во время игры в пелоту. В очередной раз он вышел играть очень жарким днем 25 сентября, после чего залпом выпил большой кувшин ледяной воды, что вызвало у него сильные судороги. Еще до заката он был мертв[179].

Смерть Филиппа погрузила несчастную Хуану в глубокую депрессию, что лишь подтвердило слухи о ее безумии. В результате был учрежден временный регентский совет во главе с бывшим духовником Изабеллы, францисканским кардиналом Франсиско Хименесом де Сиснеросом, а Фердинанду отправили послание с просьбой немедленно вернуться в Кастилию. С невозмутимостью, так впечатлившей Никколо Макиавелли[180], Фердинанд продолжил путешествие в Неаполь, ответив, что всему свое время, и поддержал кандидатуру Сиснероса в качестве регента. Он вернулся лишь в августе 1507 г., через 11 месяцев после отъезда, и наконец взял под контроль кастильские дела. С момента смерти Изабеллы прошло почти три года, и в течение всего этого времени о Новом Свете практически не вспоминали. Тем временем население Эспаньолы росло.