Фернан Бродель – Грамматика цивилизаций (страница 43)

В языке и народной литературе эти слова обозначали «единство противоположностей»: инь означало темноту, янь — солнце; инь — холодное и дождливое время, зиму, янь — засушливую жару; инь — женское пассивное начало, янь — мужское активное начало… Конфуцианцы заимствовали оба слова, превратив их в символ «двух конкретных и взаимодополняющих аспектов мироздания, которые противостоят друг другу в пространстве и чередуются во времени», которые своим антагонизмом порождают энергию мира. Эти два времени бесконечно чередуются: «время отдыха называется инь, время активности — янь, они никогда не сосуществуют, они бесконечно следуют одно за другим, а их чередование управляет всем». В частности, это касается времен года: инь осени-зимы сменяет янь весны — лета; таким же образом объясняется чередование дня и ночи, холода и тепла. В человеческой природе эта «дуэль» обозначает любовь и ненависть, радость и гнев…

Ритм чередования инь и янь обозначается как тао, принцип самого чередования, а следовательно — единство всякого существа и всякого развития. Пословица гласит: «один раз инь, один раз янь, а их единство — тао».

К несчастью, если в природе все следует предначертанному пути — своему дао (если янь — небо и инь — земля чередуются и тем разрешают проблемы природы и людей), то человек является в мироздании особым, вносящим беспорядок в ход вещей элементом, единственным, кто обладает свободой не следовать своему дао, свернуть с предначертанного пути. Таким образом, совершая плохие поступки, человек разрушает установленную гармонию мира.

Конфуцианцы думали, что человек тем самым вносит пертурбации либо природного характера (затмения, землетрясения, наводнения…) либо человеческого (бунты, общественные потрясения, голод и пр.). В противоположность им неоконфуцианцы ограничивали пертурбационные способности человека только собственно человеческой сферой. Из-за недостатка добродетели человек обрекает себя на униженное положение. Ниже мы увидим, что в этом заключается принцип императорской власти: властители автоматически поднимаются наверх или лишаются власти в зависимости от того, следуют они или нет небесному порядку.

3. Посредством таких размышлений конфуцианство приходит к жизненному правилу, морали, которая стремится поддерживать порядок в обществе и государстве и живо реагирует на умственную и социальную анархию софистов и легистов.

Исходя из древней религиозной практики, конфуцианцы сводили важную роль морального равновесия, сдерживания чувств к определенным ритуалам, к определенному поведению в обществе и семье. Ритуалы управляют жизнью каждого, определяют положение человека, его права и обязанности. Следовать своему пути, своему тао означает прежде всего оставаться постоянно на подобающем месте в социальной иерархии. «Таков глубокий смысл знаменитого определения, которым Конфуций обозначал хорошее правительство: «Пусть государь остается государем, подданный — подданным, отец — отцом, сын — сыном!»

Послушание по отношению к государю или мандарину, уважение к ним определяются в соответствии с подобными рассуждениями об их превосходстве: «Добродетель государя подобна ветру, добродетель простых людей подобна траве. При порыве ветра трава всегда склоняется». Добродетель подданных есть абсолютное послушание, являющееся гармонией людского сообщества. Отсюда сохраненная конфуцианством важность «культа предков, лишенного всякой религиозности, но потребного в качестве цементирующего начала иерархии» (Э. Балаш), поскольку культ предков поддерживает в самой семье иерархию и абсолютное послушание.

Очевидно, что «проповедуемые конфуцианством добродетели, а именно уважение, смирение… подчинение и субординация по отношению к вышестоящим, к старшим по возрасту» значительно усиливают политический и социальный авторитет касты образованных чиновников, т. е. касты, к которой принадлежали сами конфуцианцы. Эта формализованная и традиционная мораль во многом содействовала социальному консерватизму Китая.

• Возникший примерно в одно время с конфуцианством и в результате того же продолжительного кризиса даосизм представляется мистическим исканием и религией личного спасения. В своей наиболее популярной форме он связан с существованием в Китае тайных обществ.

Происхождение этого учения связано с именем Лао Цзы («Учителя»), мифического персонажа, жившего в VII в. до н. э. Однако приписываемая ему книга, в которой содержится его доктрина, датируется IV или III в. до н. э.

1. Даосизм есть мистический поиск абсолюта и бессмертия.

Как и конфуцианцы, даоисты (даосы) интерпретировали, но по-своему общие понятия инь, янь и дао. В их понимании дао — это мистический абсолют, первейшая жизненная сила, «то, из чего все происходит».

Определить этот абсолют невозможно. Послушаем, что об этом говорится в древнем тексте, приписываемом Лао Цзы: «Дао, которое мы стремимся выразить, — это не само дао; имя, которое ему дается, не полностью ему соответствует. Лишенное имени, оно представляет происхождение Вселенной; будучи названным, оно означает Мать всех существ. Через Не-Бытие поймем его тайну; через Бытие получим к нему доступ. Не-Бытие и Бытие происходят из единой сущности, отличаясь только именами. Эта единая сущность обозначает Тьму. Затемнить эту Тьму — вот врата всякого чуда».

Совершенствование, святость, которую ищут даоисты, — это мистическое единение с вечным дао; это означает «раствориться живым в суверенном пресуществлении, которое обволакивает все, не будучи само обволакиваемым», в «этом лишенном форме нечто, которое порождает все формы, в дао, обладающем вечной жизнью». Это означает достичь бессмертия.

Речь идет о мистическом опыте, которого можно достичь только аскезой и медитацией. «Слушайте не ушами, а Сердцем (Сердце для китайца означает Дух); слушайте не Сердцем, а Дыханием… Именно Дыхание, когда оно пустое, воспринимает реальность. Единение с дао достигается только через Пустоту; Пустота есть воздержание Сердца».

Цель состоит в том, чтобы достичь этого состояния посредством долгих лет медитации и очищения, посредством свершения многих добрых поступков; избранный, как нам говорят, может достигнуть этого через несколько дней: «Через три дня он может отстраниться от внешнего мира; через семь дней он может отстраниться от близких ему вещей; через девять дней он может отстраниться от собственного существования. Затем… он добивается просветления, он видит то, что является Единым; увидев Единое, он может прийти в состояние, когда больше нет ни настоящего, ни прошлого; и наконец, он достигает состояния, когда не существует более ни жизни, ни смерти».

Через этот опыт даосизм сближается со всеми мистическими опытами, будь они христианскими, мусульманскими или буддистскими.

2. Но искомое даосами бессмертие является спасением не только души, но и тела что достигается благодаря рецептам долголетия, очищения, «облегчения» тела.

Трудно перечислить все способы достигнуть этого: дыхательная гимнастика, стимулирующая свободную циркуляцию крови и воздуха и помогающая избежать «закупорки сосудов, сворачивания крови и образования узелков»; постоянная диета, которая замещает привычную еду (в частности, злаки) растительными или минеральными снадобьями, зачастую наркотическими; наконец, алхимия. Среди рекомендаций, имеющих отношение к последней: золотая посуда, которая очищает любую еду, растворенное в воде золото (золотой ликер) и особенно киноварь после того, как ее девять раз превратили из киновари в ртуть и из ртути в киноварь, чтобы сделать из нее «красную пилюлю бессмертия». После всех этих действий «кости превращаются в золото, а плоть — в яшму и тело становится нетленным» и легким, как соломинка; тогда оно может подняться над бренностью бытия к вящей радости алхимика, ставшего бессмертным. Чтобы не смущать живущих, он притворится, что умер, как другие, оставив после себя саблю или палку, которым придаст внешний вид трупа.

Эти алхимические опыты, поиски элексира долголетия придают смысл истории даоистского монаха Чан Чуня (Вечная Весна), которому было 73 года (говорили, что к тому времени он прожил уже двести лет), когда Чингисхан заставил его покинуть монастырь и присоединиться к нему в Монголии, чтобы передать ему рецепт долголетия. Когда старый монах прибыл к месту назначения (9 декабря 1221 г.), владыка спросил его: «Какое ты мне принес лекарство?» Китаец ответил на это: «Никакого. У меня есть только дао, обеспечивающее жизнь». Властелин и монах умерли в 1227 г. с интервалом в несколько дней.

3. Существует еще и народная даоистская религия, которой ничего не известно ни о святости учителей, ни о сложных поисках долголетия. Китайцы «даоистский народ» называют дао мин, а подлинных последователей учения, дао ше, противопоставляя их друг другу.

Народные массы дао мин участвуют в многочисленных богослужениях, приносят дары и покаяние. Эта категория верующих не может претендовать на бессмертие, но верит в то, что те, кто ведет праведную жизнь, могут рассчитывать на лучшую долю в ином мире. Они не избегнут Желтых источников, но будут прислуживать богу Земли, возвысившись над толпой смертных. Эта последняя деталь показывает, что даосизм приспособил для народа старые верования, причем не только в этом.