Фернан Бродель – Грамматика цивилизаций (страница 12)

Даже историки, когда слишком увлекаются хронологией, не сразу их замечают. Но нельзя ни понять, ни проследить эти реальности — в их очень медленной эволюции — без обращения к очень широким временным пространствам. В этом случае лежащие на поверхности явления, о которых мы только что говорили, события и сами люди как бы исчезают из поля зрения и становятся заметными постоянные или приближающиеся к таковым величины, осознаваемые и неосознаваемые одновременно. Это и есть «фундаментальные основы», или, еще лучше, «структуры» цивилизаций: религиозные чувства, например, консервативность сельской жизни, отношение к смерти, к работе, к удовольствиям, семье…

Эти реальности или структуры, являются чаще всего древними, обладающими отчетливыми и оригинальными чертами. Они придают цивилизациям особый облик, наделяют их неповторимой сущностью. Цивилизации не заимствуют их друг у друга, поскольку каждая рассматривает эти реальности как бесспорные ценности. Разумеется, эти постоянные величины, этот унаследованный выбор или отказ от структур других цивилизаций большинством людей не осознаются. Вот почему так необходимо отдалиться, хотя бы мысленно, от изучаемой цивилизации, чтобы выделить эти постоянные величины или тенденции.

В качестве простого примера, затрагивающего глубинные структуры, возьмем роль женщины в европейском обществе в близком нам XX в. Особенности этой роли станут заметны только в том случае (мы-то их находим «естественными»), если сравнивать их с ролью женщины в мусульманском мире или, если искать нечто противоположное, с ролью женщины в США. Если мы хотим понять, почему сложилась такая социальная ситуация, мы должны уйти в глубь веков, вплоть до XII в., до эпохи «куртуазной любви», которая объяснит, как понимают любовь и супружество на Западе. Затем следует дать множество объяснений: христианству; праву женщин на школьное и университетское образование; представлению о воспитании детей; экономическим условиям; уровню жизни; женскому труду дома и за его пределами и пр.

Роль женщины всегда предстает как цивилизационная структура, как своеобразный тест, потому что в каждой цивилизации эта роль является долговременной реальностью, сопротивляющейся внешним воздействиям, с трудом изменяемой в относительно короткий отрезок времени.

•  Цивилизация чаще всего отторгает любое культурное благо, которое угрожает одной из ее структур. Этот отказ заимствовать, эта скрытая враждебность относительно редки, но они всегда ведут нас в самое сердце цивилизации.

Цивилизация постоянно что-то заимствует у своих соседей, одновременно стремясь «интерпретировать заимствованное на свой манер», ассимилировать его. На первый взгляд, каждая цивилизация походит на товарную станцию, которая только и занимается тем, что принимает и отправляет самые разные грузы.

Однако, даже если ее об этом просят, цивилизация может упорно отказываться от того или иного дара извне. На это указал Морис Мосс: не может существовать цивилизации, достойной так называться, если она что-то не отвергает, от чего-то не отказывается. При этом каждый раз отказ наблюдается после долгих колебаний и попыток ассимилирования. Будучи продуманным, сопровождаемый долгими сомнениями, такой отказ всегда является чрезвычайно важным.

Классическим случаем можно считать взятие Константинополя турками в 1453 г. Один современный турецкий историк считает, что город сдался, что он был завоеван изнутри — еще до финального штурма. Даже если такое мнение слишком категорично, оно имеет право на существование. Православная церковь (но здесь мы может говорить вообще о византийской цивилизации) предпочитала единение с латинянами — то единственное, что, могло ее спасти от подчинения туркам. Не будем здесь говорить о «решении», которое якобы было принято неожиданно под влиянием происходящих событий. Речь идет о завершении долгого процесса, столь же долгого, как и процесс упадка Византии, по мере своего развития усиливая нежелание греков сблизиться с латинянами, с которыми их разделяли теологические разногласия.

Единство было возможным. Император Михаил Vili Палеолог признал его на церковном соборе в Лионе в 1274 г. В 1369 г. в Риме император Иоанн V признал перед папским престолом свои католические убеждения. В 1439 г. совместный церковный собор во Флоренции вновь продемонстрировал возможность союза. Наиболее крупные греческие богословы Иоанн Веккос, Деметрий Сидонский, Виссарион писали в защиту единства с таким талантом, до которого было далеко их противникам. Однако в выборе между турками и латинянами греки предпочли турок. «Византийская церковь из-за соображений собственной независимости призвала врага, отдала ему империю и христианство», потому что, как писал константинопольский патриарх папе Урбану VI, папа предоставил греческой церкви «полную свободу действий». Этот фактор и явился решающим. Фернан Гренар, у кого мы заимствуем эти объяснения, добавляет: «Завоевание Константинополя Магометом II стало триумфом патриарха, выступавшего против единства». Впрочем, Западу была хорошо известна эта антипатия к нему со стороны Востока.

«Эти схизматики[2], — писал Петрарка, — нас боялись и ненавидели всеми фибрами души».

Другим отказом, который так же медленно формулировался (во Франции, где колебания были наиболее значительными, для его окончательного оформления понадобилось больше века), был отказ от Реформации в Италии, на Иберийском полуострове и затем во Франции, хотя столкновение двух взглядов на католическую церковь и христовую веру продолжалось довольно долго и так ничем и не закончилось.

Следующим отказом, причем не только политическим по сути, хотя и не столь единодушным, был отказ развитой Европы и англо-саксонской Америки (включая Канаду) признать идеологию марксизма и тоталитарные решения, предлагаемые СССР: со стороны германских и англо-саксонских народов «нет» было категоричным; со стороны Италии, Франции и даже стран Иберийского полуострова отказ был более мягким и не таким однозначным. В этом случае, вероятно, это был отказ одной цивилизации заимствовать структуры другой.

Впрочем, нужно отметить, что если бы Западная Европа и приняла коммунизм, то она организовала бы его по-своему, пригнала его к своим меркам точно так же, как она по-своему кроит капитализм, идя по пути, отличному от пути США.

•  Процесс согласия или отказа одной цивилизации заимствовать у другой происходит также и внутри одной цивилизации, но медленно. Почти всегда этот выбор бессознателен или почти бессознателен. Но именно благодаря ему цивилизация меняется, «отделяясь» частично от своего прошлого.

Среди массы ценностей или поведенческих особенностей, которые прошлое цивилизации предлагает настоящему, настоящее одно отбрасывает, другое принимает, и этот выбор формирует иной облик цивилизации, хотя этот облик никогда не бывает ни идентичным, ни полностью обновленным.

Эти внутренние отказы могут быть резкими или смягченными, длительными или преходящими. Для нас важны долговременные отказы, которые выявляются исследованиями по психологической истории, проводимыми в масштабах одной страны или одной цивилизации. К ним относятся труды Альберто Тененти, посвященные проблемам жизни и смерти в XV и XVI вв.; работа Р. Маузи, посвященная Идее счастья во Франции в XVIII в., захватывающий труд Мишеля Фуко История сумасшествия в классическую эпоху (1961).

В этих трех случаях речь идет о внутренней работе над собой, происходящей в цивилизации, сталкивающейся с собственными противоречиями, работе, которая лишь изредка становится известной. Это происходит столь медленно, что современники этого не видят. Выбор обычно происходит на протяжении веков, сопровождается запретами, баррикадами, трудным, часто неокончательным, но всегда длительным зарубцеванием ран.

Это и есть то, что Мишель Фуко на своем языке называет «разделиться»: по отношению к цивилизации это означает отвергнуть ту или иную отрицаемую ценность. Он пишет: «Можно было бы написать историю пределов, историю непонятных, сразу после их совершения забываемых поступков, при помощи которых цивилизация отбрасывает нечто, что представляется ей чужеродным; в ходе ее истории эти обнаруживающиеся пустоты, это ненаселенное пространство, которым она себя изолирует, определяют ее в той же мере, что и ее собственные ценности. Дело в том, что данные собственные ценности она приобретает и сохраняет в исторической преемственности; но в той области, о которой мы говорим, она делает свой главный выбор, она производит разделение (курсив наш. — Авт.), которое придает ее облику позитивность; здесь и находится та содержательность, где она формируется».

Этот текст следует читать и перечитывать. Цивилизация познает себя, отбрасывая то, что ее смущает, в неизвестность сопредельных и чужих территорий. Ее история — это происходящее на протяжении веков очищение коллективной личности, оказавшейся, как и индивидуальность, между осознанным, ясным существованием и неосознанным и неясным бытием. Заметно, что эти исследования ретроспективной психологии отмечены открытиями психоанализа.

Книга Мишеля Фуко изучает частный случай: разрыв между разумом и безумием, между умалишенными и нормальными людьми, чего не знало европейское Средневековье, для которого безумец, как и всякий отверженный, казался таинственным посланцем Бога. Сумасшедших начнут жестко изолировать только в XVII в., озабоченном установлением общественного порядка, в глазах которого безумцы — это отбросы общества в той же степени, что и преступники и неисправимые бездельники. Отношение к ним изменится в XIX в., оно станет более милосердным, поскольку за лишенными разума будет признан статус больных людей. Но как бы ни менялось отношение к ним, основная проблема осталась неизменной: начиная с классической эпохи и до наших дней Запад «отделял» себя от безумия, не желал его признавать. Итак, триумф разума сопровождается происходящей в тени этого триумфа длительной и бесшумной бурей, неосознанной и почти незаметной, которая, однако, представляется почти что сестрой победы разума, оборачивающейся в свете дня победой рационализма и классической науки.