Феникс Фламм – Трудно остаться человеком (страница 3)

Ника осталась стоять посреди секции, сжимая ремешок сумки так, что побелели пальцы.

Я поднялась, подошла к панели и ткнула активацию уборки. Пол, стены и койки мягко дрогнули, тонкий слой пыли и мусора втянулся в миниатюрные щели.

– Всё, бог насытился, – сказала я. – Добро пожаловать в наш бардак. Ты сегодня дежурная, но это не приговор. У нас тут демократия – каждый по очереди раб.

Ника слабо улыбнулась.

– Спасибо, – прошептала она. – Я… не хотела создавать проблемы.

– Не переживай, проблемы уже были, когда нас сюда завезли, – махнула я рукой. – Ты просто стала частью коллектива. У нас без первого шухера адаптация не засчитывается.

Я взяла её сумку и поставила на свободную нижнюю койку у противоположной стенки.

– Это место временно твоё, – сказала я, – пока кто-нибудь его у тебя не отберёт или пока ты не отберёшь что-нибудь у кого-нибудь. Так всё и работает.

Где-то в глубине корабля завыла вентиляция, тихо, почти незаметно. «Кевлар» дышал. И мне показалось, что ему даже понравилась эта сцена.

Первый шухер состоялся.

Настоящая проблема ещё только подбиралась к нам по коридорам, но её запах уже витал в воздухе: смесь пота, амбиций и желания доказать, что ты лучше тех, кто пришёл после. Эта проблема называлась «дедовщина».

Глава 3. Дедовщина и дуэли

Раньше, когда армии жили на планетах и воевали за каждую дурацкую границу, у них была своя религия. Называлась она «дедовщина». Старики гнобили молодняк, молодняк мечтал стать стариками и гнобить следующую партию, и так до бесконечности. Правительства делали вид, что ничего не знают, зато сами солдаты отлично знали, кто у них настоящий бог и чьи тапки нельзя трогать.

В наше время профессиональных армий и роботов это вроде как отменили. Дедовщина осталась в байках и страшилках: «Вот в наше-то время вас бы…». На «Кевларе» всё было устроено умно: четыре года отучились, разлетелись по кораблям, кто-то остался офицером, корабль взял новую партию курсантов. Старики физически не успевали стать вечными мучителями: их просто списывали на другие суда.

По идее, всё.

По факту, как всегда, всё испортила Земля.

Мы уже считали себя космическими волками: четыре года на списанном боевом крейсере, который гордо зовётся Академией; условно-боевые вылеты с почти настоящей боезагрузкой; карцер, выговоры, пара учебных трупов. Двое наших так и остались в статистике: учебная разгерметизация, забытая проверка смеси в скафандрах – и до ангара они не дотянули. Машины потом аккуратно загнали в боксы, а нас после этого перед вылетом проверяли во все технические и анатомические дырки. Про карцер вы уже слышали.

Отношения мы выяснили заранее: кто хотел подраться, уже подрался; кто хотел померяться достоинствами, померялся. Вопросы чести решались тихо и красиво, на третьей палубе.

Третья палуба – наш Колизей.

Где-то из тайных складов появлялись два офицерских кортика без лазерного блока. Дуэлянты расходились по разным концам ангара с пониженной гравитацией – и начиналось шоу. По правилам – до первой крови. На практике, при наших тренировках и притворной невесомости, добиться даже царапины тупым кортиком было отдельным искусством.

Рукопашка у нас – святое. Тренажёры не оставляют синяков, зато вшивают боль как положено, «для приближения к реальности». После пары лет таких занятий удар ногой в ухо воспринимается как дружеское похлопывание по плечу.

Космодесантники жили иначе. Там всё по старинке: сталь, кровь, шрамы, настоящие ножи на тренировках. Генералы уверены, что «максимально приближённый к бою опыт» незаменим. Я их, может быть, даже понимаю, но всё равно чешутся руки проверить, кто кого: мы, вылизанные тренажёрами курсанты, или они, шкафы с ножами. Это желание потом вылезет мне боком, но пока это была просто мечта.

А теперь – собственно, дедовщина.

Первый день после прибытия пополнения прошёл под лозунгом «обнимемся и найдём земляков». Новенькие громко обсуждали, где на Земле лучше кофе и почему на «Кевларе» так воняет металлом. Мы смотрели на них как на детей, которые не понимают, что их привезли не в лагерь, а в мясорубку.

Второй день прошёл под знаками «этот шкафчик уже занят» и «пусти меня первым под душ». Кто-то из наших принципиально задерживался в санузле на пять минут дольше, чем нужно, пока очередь новеньких нервно переминалась в коридоре. Кто-то из землян пытался спорить – как правило, неудачно.

На третий день случились первые нормальные мордобои и пара тайных дуэлей. Через неделю стало понятно: дедовщина не умерла – она просто адаптировалась. Молодняк потихоньку оказался на самых грязных работах: гальюны, кухня, плантации (оранжереи). Земные курсантишки вылизывали корабль до блеска, а мы вдруг почувствовали себя взрослыми и важными. Опасная штука, между прочим.

Начальство ворчало, но особо не вмешивалось: формально всё выглядело как «взаимопомощь в хозяйственных работах». В уставе нет строки – «запрещается старослужащим пользоваться молодыми как бесплатной рабочей силой». Есть только строка «запрещаются неуставные отношения». А кто их увидит?

Всё это шло на фоне привычной учебной круговерти: лекции, тренажёры, бессмысленные предметы вроде «личностного роста военнослужащих в группе» и «методики оценки радиационной обстановки». Параллельно нам в голову вливали химию и физику в виде: «жидкий графит при 4730 градусах и ста атмосферах» или «самая сильная кислота – такая-то там смесь». Как это помогает не врезаться в астероид на «Хантере», до сих пор не понимаю. Но мозг всё равно что-то отфильтровывает. Когда летишь мимо «Кевлара», внутренняя голосовая справка автоматически шепчет: «Авианосец, боевой космический корабль – высокоманёвренная космическая база», – иначе минус в ведомости.

Дуэлей стало больше. Официально – запрещены, неофициально – «таков обычай». ЖД-браслеты осложнили жизнь любителям чести: стоит пульсу подскочить или гормонам уйти в пляс, система уже орёт дежурному: «Смотри, твой курсант явно не спит». Дальше на схеме видно, что вы двигаетесь в сторону третьей палубы, и за вами выдвигают патруль. Поэтому дуэли стали скоростными: пять минут на всё про всё, пока автоматика соображает. Отсюда и бескровность: ты просто не успеваешь красиво раскроить противнику кожу, пока к двери ангара уже не бегут сержанты.

Я в дуэлях не участвовала. Не из-за трусости – просто не принадлежу к высокому дворянскому роду, а значит, официальная «офицерская честь» ко мне не прилагается. Свалки в коридорах – другое дело: там мы все равны.

На фоне всего этого у Ники начался личный ад.

Она первое время держалась молодцом: отвечала Жерновскому вежливо, но жёстко, выполняла дежурства без лишнего нытья. Ночью тихо пыталась не плакать – получалось так себе.

Однажды вечером, когда особо сложный день с дежурством на кухне и уборкой в каюте закончился, я застала её сидящей на своей койке с фотопланшетом в руках. Ребята уже разошлись кто куда: кто в спортзал, кто к плазме смотреть очередные сводки. В отсеке было тихо.

– Что такая кислая, Коррозия? – спросила я, плюхаясь рядом. – Ты сегодня даже Жирного не послала – просто промычала.

– Отстань, Мила, – пробормотала она. – Устала.

Я заглянула в планшет. На голограмме – симпатичный парнишка лет двадцати на фоне моря. Настоящего моря, с водой, которой у нас уже почти нет. На следующем кадре он обнимает за талию голубоглазую девицу и целует ее.

– В этого, что ли? – уточнила я. – Как зовут твоего счастливчика?

– Алексей, – тихо сказала Ника. – Только он теперь не мой, как видишь.

Она провела пальцем, и картинка увеличилась. Новая девочка улыбалась так, будто мир принадлежал ей и только ей.

Я фыркнула:

– Всё понятно. Наплюй и забудь. Лёшка – дурак, молокосос ещё. Поменять офицера-курсанта на какую-то земную дурочку… Хотя понять этого маминого сыночка можно: она хотя бы рядом.

Ника всхлипнула.

– Ты ничего не понимаешь. Мы… мы собирались вместе поступать в Академию, а он остался на Земле. Сказал, что «это не его». А потом… – Она снова ткнула в голограмму. – Вот.

Я взяла планшет, выключила картинку и сунула ей обратно.

– Смотри, – сказала я. – С точки зрения Вселенной у нас с тобой есть серьёзная проблема. У человечества сейчас война, флот тает, Империя разваливается, колонии уходят в Альянс. Но всё это нас, конечно, не волнует. Прямо сейчас нас интересует только одно: какой-то Алексей не оценил одного очень конкретного курсанта.

Ника невесело хмыкнула:

– Ты издеваешься.

– Всегда, – согласилась я. – Но сейчас – нет. Твоё честолюбие пострадало, Коррозия, и его надо лечить.

– Как? – спросила она, утирая глаза рукавом.

– Очень просто. – Я потянулась за пачкой сухпайка. – У нас завтра условно-боевые учения. Слетаем к дому твоего Лёшки, оставим ему пару дырок в чердаке его дома: пусть знает, что ты всё ещё думаешь о нём.

Ника вытаращила глаза:

– Ты серьёзно?

– Я всегда серьёзно, – сказала я, откусывая сухарик. – Пару Си-4, аккуратный сброс, и на месте его домика – небольшой карьер. Дожди пройдут, озеро появится, будут птички плавать, люди загорать. Романтика!

– Ты сумасшедшая, – выдохнула Ника.

– Иногда я и сама так считаю, – кивнула я.

Мы обе засмеялись. Смех получился нервный, но хоть какой-то.

– Дайте поспать, дуры, – раздался сверху возмущённый голос Жерновского. – Завтра учения!