Феникс Фламм – Щит роя: цена компромисса (страница 1)
Феникс Фламм
Щит роя: цена компромисса
ОТ АВТОРА
Всё началось не с конкурса и не с задания, а с желания рассказать историю, которая могла бы случиться завтра. Я хотел понять, как человек сталкивается с технологиями, что происходит с ним, когда граница между создателем и машиной растворяется. Из этих размышлений родилась идея написать о беспилотных системах будущего — так появилась вымышленная монография «Нейроморфные архитектуры в тактических сетях БПЛА» и серия научно-фантастических статей на эту тему.
Позже мой замысел встретился с конкурсом «Инженеры слова» от ЛитРес и АО «Заслон». Его суть удивительна: он объединяет тех, кто придумывает миры из слов, и тех, кто воплощает идеи в реальность с помощью металла, кода и мысли. Для меня это стало возможностью взглянуть на литературный текст как на пространство инженерного воображения. Так сначала появилась идея книги «Щит роя: цена компромисса», а затем — и сама книга.
Роман выстроен как чередование «сухих» технических фрагментов — переписанных разделов той самой вымышленной монографии, псевдокода, схем протоколов — и личного дневника главной героини. Постепенно становится ясно: главный конфликт XXI века — не человек против роя и даже не рой против РЭБ, а инженерная этика против соблазна удобного компромисса.
Я не инженер и не специалист по беспилотным системам. Я не имею допуска к каким-либо тайнам и не получал консультаций от людей, связанных с этой отраслью. Всё техническое и организационное в книге — плод фантазии, основанный только на открытых источниках.
Организации АО «Заслон» и «НПО „Луч“» существуют, но в моём произведении они упоминаются исключительно в связи с условиями конкурса. Все события, персонажи и технологии вымышлены, а любые совпадения случайны.
Эта книга — о выборе. О том, как легко промолчать и как трудно сказать правду. О цене компромисса. И о том, что одно слово, произнесённое вовремя, способно изменить ход вещей — если найдётся тот, кто не побоится, и те, кто услышат.
Феникс Фламм
ГЛАВА 1. КОНКУРС
Москва, 16 ноября 2089 года.
Полина Орлова вышла из здания Московского технического университета связи и информатики — МТУСИ, старой кузницы инженеров, которую в народе до сих пор называли «связкой», хотя официально институт сменил вывеску ещё в сороковых.
Москва теперь была не просто городом. Двадцать лет назад произошло слияние со всей областью — границы стёрли, присоединили Подольск, Химки, Балашиху, Люберцы. Получилась гигантская агломерация, которую в новостях стали называть «Большая Москва». Старые названия остались в навигаторах и памяти старожилов, но официально это был один огромный город. Метро дотянули до Калуги и Рязани. Строилась ветка до Твери.
Было темно. В ноябре в Москве темнеет рано: к четырём часам небо становится свинцовым, фонари загораются сами, и город плавно перетекает в ночной режим. Полина любила это время — когда день кончился, а вечер ещё не начался. Умный город в это время как бы сомневался: включать освещение или ещё рано?
Пошёл мелкий моросящий дождь.
Полина накинула капюшон — свой старый, потрёпанный, с подогревом, который она носила уже четвёртую зиму. Мать предлагала купить новый. Полина отказывалась. Ей нравилась эта куртка: в ней было удобно, и она не привлекала лишнего внимания.
Выпускнице крупнейшего в стране технического вуза шёл двадцать второй год. Невысокая, худая, с тёмными волосами, которые она собирала в хвост на затылке. Лицо — острое, с внимательными серыми глазами, которые мать называла «дедовскими». Без косметики, без украшений. В её облике не было ничего лишнего — как в хорошем коде.
Сегодня был обычный день: три пары по теории автоматического управления, где они разбирали методы синтеза робастных систем, обед в столовой за семьдесят рублей, полчаса в библиотеке над курсовой — анализ устойчивости по Ляпунову, старый добрый Ляпунов, которого не убьёт никакой прогресс. И — новость, которая заставила её забыть обо всём остальном.
Она смотрела в объявление, зависшее перед глазами: гарнитура проецировала текст прямо на сетчатку, поверх тёмного неба, поверх лиц прохожих.
«Конкурс для молодых инженеров имени академика В. А. Медведева. Главный приз — стажировка в АО „Заслон“ с правом последующего трудоустройства. Участникам необходимо подготовить рецензию на монографию К. Д. Иванова „Нейроморфные архитектуры в тактических сетях БПЛА“ (Воениздат, 2068)».
Рассылка пришла из деканата — Минпромторг разослал её по всем техническим вузам страны. Полина перечитала текст три раза. Замерла на четвёртой строчке, где стояла фамилия.
Иванов.
Она знала эту фамилию с детства, как знают запах старого дома: он есть всегда, но никто не говорит о нём вслух. В их семье имя Кирилла Дмитриевича Иванова не было под запретом. Но его просто не произносили. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Мать — Вера Кирилловна — дочь того самого Иванова. Женщина, которая выросла в тени гения и носила эту тень в себе каждый день, не жалуясь, не объясняя, просто сжимая челюсти чуть крепче, когда слышала где-либо фамилию своего отца.
Когда Полина училась в третьем классе, она принесла из школы пятёрку по математике. Обычную пятёрку, каких потом было много. Мать посмотрела в дневник и сказала:
— Вся в деда.
Полина тогда не поняла. Она знала, что дед — это мамин отец. Но к тому времени у неё не было ни того, ни другого. Отца она не помнила — он уехал, когда ей было три года, и с тех пор не появлялся. А мать никогда не говорила о своих родителях. Ни о дедушке, ни о бабушке, которая умерла, когда Полине было два.
— Мам, а кем был наш дедушка?
Вера Кирилловна долго молчала. Сидела на кухне, смотрела в окно. Потом встала, подошла к старому книжному шкафу — дубовому, ещё советскому, который пережил три квартиры и два ремонта. Достала с верхней полки книгу в серой обложке. Протянула Полине.
На обложке было написано: «Нейроморфные архитектуры в тактических сетях БПЛА. Иванов К. Д.».
— Учёным, — сказала мать. — Очень умным. И очень несчастным.
Полина открыла книгу. Там были формулы, схемы, какие-то непонятные слова. Она не поняла тогда почти ничего. Но запомнила запах — старый клей, пыль, бумага, которую долго не открывали.
— А где он сейчас?
— Умер.
Мать забрала книгу и поставила обратно в шкаф. Корешком к стене — так, чтобы не видно было фамилии. Полина больше не спрашивала. Но иногда, когда мамы не было дома, она открывала шкаф, доставала серую книгу и листала. Не читая. Просто смотрела на формулы, как смотрят на фотографии человека, которого никогда не видели…
Теперь эта фамилия смотрела на неё из университетской рассылки.
Полина нажала на ссылку. Монография Иванова лежала в открытом доступе — оцифрованный архив Воениздата, выложенный двадцать лет назад. Она скачала файл на свою гарнитуру.
Гарнитура — тонкая дужка за ухом, почти невесомая, цвет «мокрый асфальт» — была её главным устройством уже пять лет. Никаких телефонов, никаких экранов, которые нужно держать в руках. Гарнитура проецировала интерфейс прямо на сетчатку: Полина видела текст, наложенный на реальный мир. Могла листать страницы движением пальца в воздухе. Могла выключать проекцию одним морганием.
Она вышла из университета и пошла к метро. Шла по проспекту Вернадского, читая на ходу. Текст плыл перед глазами, поверх тротуаров, поверх редких прохожих, поверх умного асфальта, который светился разметкой под ногами: голубые линии вели к станции.
В метро давно не было турникетов. Бесплатный проход сделали ещё в семидесятых, когда транспортная система стала единой. Полина спустилась на белом, блестящем эскалаторе к платформе. Здесь всё было автоматизировано. Вагоны ходили без машинистов уже сорок лет.
Она села у окна, превращённого в прозрачный дисплей: на нём можно было смотреть новости, вызывать карту или просто оставить матовым. Внутри гарнитуры тихо зажужжало — поступил сигнал от вагонной сети. На сетчатку, поверх книги, наложились новости: курс биткоина снова упал, в Дубае открыли ещё один самый высокий небоскрёб, в Москве на неделе ожидаются заморозки.
Полина моргнула два раза — проекция новостей погасла. Осталась только книга.
Она читала, не отрываясь. Пальцы в воздухе листали страницы. Она не заметила, как проехала свою остановку. Голос в гарнитуре вежливо напомнил: «Станция. Просьба приготовиться к выходу». Полина подняла голову, сообразила, что проскочила, и вышла на следующей.
Ничего страшного. Она проедет обратно.
Дома было темно. Мать работала во вторую смену в городской поликлинике № 72 — медсестрой в отделении функциональной диагностики. Вера Кирилловна уже сорок два года снимала кардиограммы, измеряла давление, успокаивала испуганных стариков. Нейросети давно научились ставить диагнозы быстрее и точнее любого человека, но пациенты всё равно боялись роботов. Им нужен был живой голос. Живые руки.
— Скоро нас заменят, — говорила Вера Кирилловна. — И правильно. Устала я.
Но до сих пор не заменили.
Полина не стала включать умный свет. Включила старую настольную лампу с зелёным абажуром — бабушкину, ещё с середины века. Лампу, которая помнила руки деда. Мать говорила, что он работал при этом свете по ночам, когда писал свою книгу.
Жёлтый круг упал на стол.