Феникс Фламм – КУБОК БЕССМЕРТНЫХ (страница 3)

Хозяин провел пальцем по воздуху, и графики сменились реальным изображением. Люди в дорогих костюмах, пьющие вино, которое было скопировано с их самых сокровенных воспоминаний. Они еще думали, что летят на игру. Они не понимали, что уже внутри нее. Что их страхи, их жажда, сама их усталость от мира – и есть тот фундамент, на котором стоит Полигон.

Система была готова. Диагноз – подтвержден. Лечение – начиналось.

Очередной Кубок Бессмертных ждал своих новых испытуемых, которые еще верили, что прилетели за призом, а не за собственным диагнозом.

Глава 2. Первые семена

Четыре года спустя

Он помнил вкус вина, разлитого в день, когда умерла его империя. Не метафорически – буквально. «Шато Латур» 1982 года. Вкус спелой смородины, кожи, дыма и глубокой, непоправимой грусти. Тот же самый вкус сейчас стоял у него на языке, хотя прошло тридцать лет, а тело, которое помнило его, давно истлело в фамильном склепе где-то под Парижем.

Антуан Делакур, некогда «железный граф» европейской микроэлектроники, сидел в тени искусственной пальмы на террасе, вглядываясь в лицо женщины напротив. Елена Сорвина. В прошлой жизни – королева российских недр, чьи газовые месторождения согревали половину Европы. Теперь же ее лицо, сохранившее холодную, скульптурную красоту, было лишь хорошо сделанной маской. Маской, под которой, как он подозревал, бились те же самые вопросы: «Как?» и «Зачем?».

– Он снова задерживает ужин, – сказала Елена, небрежно вращая бокал. В нем плескалась та самая смородина-кожа-дым. – Театральный жест. Напоминание, кто здесь хозяин.

– Хозяин, – Антуан хмыкнул. – Забавное слово для того, кто запер себя в этой… золотой банке. Двести лет он строил эту ловушку. Для себя? Для нас?

Он жестом очертил пространство вокруг. Они находились не в комнате и не в саду. Они сидели в гигантской, прозрачной сфере, парящей в пустоте между кольцами искусственного мира, который ее создатель называл Полигоном. За стеклом медленно проплывали сияющие структуры колец, а дальше – бескрайняя, беззвездная тьма. Ни Земли, ни Луны. Только пустота и эта идеальная, безумная машина.

– Для меня это не ловушка, – голос раздался не слева и не справа, а из самого воздуха, составной, идеально модулированный. – Это сад. А вы… вы редкие семена. Мне интересно, что вырастет.

Антуан не вздрогнул. Он привык, что Хозяин слушает. Всегда.

– Из семян обычно вырастают сорняки или плоды, – сказал он в пустоту. – А что вырастет из нас, по-вашему?

На столе между ними из ничего материализовалась голограмма. Не схема, не текст. Игральная карта. Туз пик. А затем она медленно перевернулась, и на обратной стороне вспыхнул символ – стилизованные песочные часы, обвитые змеей, кусающей собственный хвост.

– Вырастет выбор, – сказал голос. – Каждый из вас когда-то стоял на вершине и решил, что этого мало. Денег было мало. Власти было мало. Даже самой жизни стало мало. Вы пришли сюда не за тем, что имели. Вы пришли за тем, чего у вас не было. За правом сказать «еще». И я дам вам шанс это право заслужить. Но помните…

Голограмма карты рассыпалась на миллиард пылинок, которые сложились в новые слова, горевшие перед ними кроваво-красным:

«ВЕЧНОСТЬ ЛЮБИТ ТЕРПЕНИЕ, НО ПЛАЧЕТ ПО ГЛУПЦАМ».

Слова погасли. На столе возникли две простые, матовые коробочки. В одной лежал ключ – старомодный, железный, от какой-то давно снесенной двери. В другой – засохший, сморщенный боб.

– Первое решение, – сказал голос. – Возьмите один предмет. Тот, который считаете нужным. У вас есть время до прибытия других гостей.

Елена и Антуан переглянулись. В глазах бывшего графа мелькнуло было привычное презрение к дешевым психологическим тестам. Но потом он взглянул на ключ. На боб. И понял, что это не тест. Это первая ловушка. Или первый подарок.

Он протянул руку. Его пальцы замерли в сантиметре от холодного металла ключа.

Куда он ведет? К какой двери? И что вырастет из боба в этом мире без солнца?

Где-то в глубине Полигона мягко щелкнул шлюз. Прибывали новые «семена». Наследники состояний, которые могли купить страны. Создатели технологий, менявших сознание. Люди, для которых слово «всё» давно потеряло смысл.

Игра, которой не было в правилах ни одной вселенной, уже началась. И первый ход нужно было сделать сейчас. Взять ключ к неизвестной двери. Или посадить в черную почву космоса тощее семя глупой, детской надежды.

Антуан Делакур сделал свой выбор.

И где-то в Центральном ядре, человек, проживший двести лет, улыбнулся, глядя на первые данные. Всё шло по плану. Великий отбор начинался. Кубок Бессмертных ждал своего первого глотка за новое столетие.

Глава 3. Точка отсчета

Орбитальный зал ожидания напоминал дорогой частный клуб, случайно прикрученный к космическому терминалу. Никаких табло вылетов, никаких очередей. Только бар из черного камня, кресла, утопающие в коже, и панорамное стекло, за которым висел в вакууме серебристый шаттл с эмблемой в виде многогранника.

– Он даже корабли маскирует под геометрию паранойи, – сказал высокий мужчина в идеальном темно-синем костюме. – Тринадцать граней. Тринадцать колец. Все, как в его проклятом Полигоне.

– Лукас, ты всегда считал, – лениво отозвался блондин у бара. – Но это не паранойя. Это бренд.

Лукас Вандербилт – наследник банковской империи, человек, чье имя само было синонимом старых денег, – повернулся к нему.

– Бренд – это когда на твоем имени выпускают кредитные карты, – холодно произнес он. – А когда один псих держит в руках технологию вечной жизни и продает ее по одной штуке за турнир – это монополия.

– Точнее, религия, – вмешалась женщина в серебристом брючном костюме. Она сидела, закинув ногу на ногу, и перелистывала что-то в воздухе – голографические графики расходились веером вокруг ее ладони. – А религия всегда выгоднее, чем бизнес. Ты же знаешь, Лукас.

Ее звали Эванджелин Кросс. Трижды уходила из публичного поля, трижды возвращалась еще богаче. Медиа называли ее «королевой исчезающих активов»: всё, к чему она прикасалась, растворялось в холдингах, трастах, фондах, а через пару лет всплывало под новым брендом, удвоенное в цене.

– Религия хотя бы обещает рай всем, – буркнул из угла массивный мужчина в черной водолазке. – А этот… как он сам себя называет? Хозяин? – выдает бессмертие по штуке, как премию «Сотруднику месяца».

Марко Сальваторе, «мясник рынков». Человек, который собрал свое состояние на том, что разрушал чужие компании быстрее, чем они успевали нанимать пиарщиков. Он говорил громко, с акцентом, будто всё еще не привык к тому, что теперь общается не в уличных барах Неаполя, а в залах для сделок высшей лиги.

У барной стойки стоял еще один – худощавый, с темной кожей, в простом черном пиджаке без эмблем и украшений. Его можно было бы принять за личного ассистента кого-то из присутствующих, если бы не взгляд – спокойный, слишком внимательный.

– Ему не нужно, чтобы все получили доступ, – сказал он. – Ему нужна очередь. Давид Ли, – добавил он, как будто знакомился впервые, хотя каждый знал, кто он такой. – Longevity Capital, если вам так проще.

Эванджелин усмехнулась.

– Человеку, который скупает биотех стартапы, проще всех. Ты же живешь на обещаниях вечной жизни, Давид. Для тебя он конкурент или божество?

– Для меня он – proof of concept, – спокойно ответил Ли. – До него бессмертие было мифом. С ним – оно стало закрытой опцией.

– Опцией, которую он удерживает, – вмешался Лукас. – И делает вид, что играет в благородный отбор. Кубок Бессмертных… красивое название для того, что по сути является аукционом.

– Непубличным аукционом, – уточнил Давид. – С очень странной валютой.

– Нашими жизнями, – Марко хлопнул ладонью по подлокотнику. – Да, странная валюта.

Он поднялся и подошел к стеклу. Шаттл висел в вакууме, как игрушка, подвешенная за невидимую нить. На борту светилась эмблема Полигона: концентрические кольца, уходящие в глубину.

– Знаете, что меня в нем больше всего бесит? – спросил Марко, не оборачиваясь. – Даже не то, что он живет уже больше двухсот лет и не делится. Я бы тоже не делился. Меня бесит, что он притворяется судьей.

– Он и есть судья, – заметила Эванджелин. – У кого технология, у того и суд. Если у тебя пушка – ты генерал. Если вечная жизнь – ты бог.

Лукас нахмурился.

– Бог хотя бы объясняет правила, – сказал он. – Этот человек построил Полигон, вытащил нас за пределы законов, заставил подписать контракты, которые не видел ни один суд, и теперь смотрит, как мы деремся за его приз. И даже не утруждает себя тем, чтобы сказать, на что именно он смотрит.

– На всё, – отозвался Давид. – На сделки, на альянсы, на предательства, на то, как ты пьешь воду после проигранного раунда. Протокол Вечности – это не только про то, сколько ты готов убить ради вечной жизни. Это еще и про то, что ты будешь делать с ней, если выиграешь. Кстати, шансы не так уж и малы, один к тринадцати.

В воздухе повисла пауза. Они все думали об одном и том же, но вслух это никто еще не говорил.

– Я знаю троих, кто был на прошлом турнире, – тихо сказала Эванджелин. – И ни одного, кто вернулся со… следами вмешательства.

– Следами чего? – фыркнул Марко. – Новых органов? Дополнительной нервной системы? Лишних тридцати лет в паспорте?

– Следами страха, – ответила она. – Настоящего страха. Когда человек понимает, что теперь не может умереть, даже если захочет.