Феликс Юсупов – В изгнании (страница 30)

Я возразил ей, что, отправляясь наугад, без всякого представления о том, куда ехать, я вряд ли разыщу беглеца. В конце концов она согласилась позвонить в префектуру полиции, и после трех дней напряженного ожидания, в течение которых она не дала мне ни секунды передышки, Вилли обнаружился в Ницце, в том же самом семейном пансионате, что и в прошлый раз. Поистине, он был человеком, начисто лишенным воображения.

Поскольку он упорно отказывался вернуться к законной супруге, я был отправлен в Ниццу на машине Биби с поручением привезти беглого негодяя домой. По дороге я обдумывал, что сказать ему, и понимал, что являюсь последним человеком из тех, кто мог бы заставить его прислушаться к голосу разума.

Я обнаружил его очень подавленным и угрюмым. В глубине души он внушал мне некоторую симпатию. У него был вид ребенка, который чувствовал себя виноватым и боялся наказания. Добившись наконец от него согласия вернуться со мной в Париж, я телеграфировал Биби: «Везу заблудшую овцу. Выезжаем завтра. Дружески. – Феликс.»

Ответ пришел как раз перед отъездом: «Волк ждет овцу. Солнце, я обожаю вас. – Аннах.»

Я поостерегся показывать эту телеграмму Вилли.

Во время обратной дороги он рассказал мне некоторые вещи, о которых я уже подозревал. Он явно был умнее, чем казалось, и его суждения о жене были очень и очень справедливы. Он сказал, что она с удовольствием садиста расхваливая меня перед ним, делала обидные сравнения, выводившие его из себя. Чем ближе мы подъезжали к дому, тем чаще по его просьбе останавливались у различных кафе и бистро: он несомненно набирался храбрости перед встречей со своей дорогой Биби.

Волк ожидал жертву в гостиной в грозной, тяжелой тишине. Я оставил их наедине и удрал по своим делам, не ожидая ничего хорошего от последующей сцены. Вернувшись, я узнал от Гриши, что супруги расстались с большим шумом. «Мадам» выгнала мужа после ужасной сцены. Она осыпала его руганью, бросала в окно его одежду и чемоданы вперемежку с граммофоном и пластинками. Она приказала вызвать такси, и когда «месье» туда садился, она кричала: «Счастливого пути, господин Хуби, счастливого пути!»

Я ясно представил себе эту сцену, хотя вовсе не думал, что дело все-таки дойдет до этого. Я затаился, ожидая, что мадам Хуби даст о себе знать. Через несколько дней она прислала за мной.

– Солнце, – сказала она мне, – я хочу вам сказать, что между мной и Вилли все кончено. Это смелый человек, но тупой и вечно пьяный. Терпеть не могу пьяниц. Я скоро выйду замуж за очаровательного американца. Не говорите никому об этом. Вы первый, кто это узнал.

Сначала я думал, что это шутка, но она говорила правду и спустя некоторое время вышла за своего американца. На церемонию бракосочетания нас не пригласили; на ней присутствовали одни только свидетели.

Здоровье моего тестя уже несколько месяцев внушало его близким самые серьезные опасения. Ирина отвезла его в Ментон, где он поселился на вилле «Святая Тереза» у наших друзей Чириковых. Ольга Чирикова жила с нами в Кореизе в те последние месяцы, что мы провели в Крыму. Она была создателем и главным редактором шуточной газеты, которая нас так занимала и развлекала перед отъездом в изгнание.

Ольга проявляла трогательную преданность к моему тестю и до приезда тещи сменяла возле него Ирину. Между великим князем и Ириной существовала настоящая душевная близость. В отчаянии от мысли, что его скоро не станет, она не покидала его до последнего часа. Он умер 23 февраля 1933 года. Получив телеграмму о его смерти, я отправился в Ментон с шуринами Андреем, Федором и Дмитрием. Великий князь был похоронен на кладбище Рокебрюн.

Вскоре после возвращения в Булонь нам сообщили, что в Соединенных Штатах демонстрируется фильм компании «Метро-Голдвин-Майер» под названием «Распутин и императрица», и что он затрагивает честь моей жены. Американский адвокат Фанни Хольцманн, с которой Ирина познакомилась в Ментоне, посоветовала ей подать в суд за клевету на «Метро-Голдвин-Майер». Ирина ответила, что подождет, пока не увидит фильм, который вскоре должен был пойти в Европе.

Как только фильм появился в Париже, мы отправились его смотреть. Главные роли исполнялись тремя актерами из династии Берриморов. Я был представлен под именем князя Чегодаева, а Ирина – как княжна Наташа, невеста князя, на которой он в конце концов женится после скандальных перипетий: в сцене, в исходе которой зрители не могли иметь сомнений, княжна Наташа уступает настояниям Распутина. Позже она говорит жениху, что, покрыв себя таким позором, она теперь недостойна его.

Как ни противно мне было видеть эти события на экране, не в моей власти было помешать этому. В основе ленты лежал исторический факт, о котором я сам же и рассказал. Совсем другое дело – оскорбление, нанесенное Ирине. Здесь передергивания и клевета были очевидными. Возмущенная Ирина, не имея возможности добиться запрещения фильма, решила преследовать «Метро-Голдвин-Майер» в суде.

Решение было рискованное. Все вокруг отговаривали нас, утверждали, что это чистое безумие – бросаться в процесс такого размаха, не имея денег, чтобы выплатить издержки. Кто не рискует, тот ничего не получит, думали мы. Но все же требовалось добыть в долг нужную сумму. Я никак не мог вновь обратиться к Гульбенкяну после провала процесса с Виденером. Многие отказали нам. Выручил нас Никита, связав с бароном д’Эрлангером, и тот согласился предоставить нам необходимую сумму. Было решено провести процесс в Лондоне. Фанни Хольцман взялась найти нам защитника среди лучших английских адвокатов. Приготовления к процессу должны были занять несколько месяцев.

Между тем наша жизнь в Булони становилась все сложнее. Состояние здоровья матери требовало постоянного присутствия сиделки; теперь их было две, они дежурили около нее поочередно, и их надо было как-то размещать. Пришлось поместить дочь пансионеркой в женскую школу княгини Мещерской. Но тем не менее жилого пространства отчаянно не хватало. Атмосфера в доме, где мы все сидели друг на друге, становилась просто невыносимой. Я решил найти по соседству какую-нибудь холостяцкую квартиру, где мог бы поселиться с Ириной. В двух шагах от нас, на улице де Турель пустовал первый этаж, что-то вроде небольшой студии, свет лился туда через высокие и широкие окна. Я перенес туда кое-какую мебель, ковры и занавеси с улицы Гутенберга, и это поначалу случайное жилище в итоге стало уютным уголком, где мы прожили много лет, вплоть до самой войны.

Подготовка к процессу с «Метро-Голдвин-Майер» закончилась к началу 1934 года. Нашими адвокатами были сэр Патрик Гастингс и Г.Брукс. Сир Уильям Джоуитт был адвокатом противной стороны. Председателем суда был Гораций Авори.

Объявление о процессе вызвало множество пересудов как в Париже, так и в Лондоне.

«Это обещает, – говорили одни, – еще один скандал. Феликс Юсупов не может долго жить, не заставляя говорить о себе. Этот процесс заранее проигран.»

«Браво! – говорили другие, – Княгиня Ирина не боится начать процесс с могущественной еврейской фирмой. Хороший урок для тех, кто позволяет себе нападать на людей в их частной жизни и поливать их имя грязью.»

Позиции были таковы: жена считала, что в фильме она выведена под именем княжны Наташи, и что вследствие этого сцена, где последняя уступает притязаниям Распутина, содержит явную клевету.

Со своей стороны, защитники кинокомпании, признавая, что князь Чегодаев и я являемся одним и тем же лицом, заявляли, что, наоборот, роль Наташи полностью вымышлена. Весь процесс должен был разворачиваться вокруг этого пункта.

Адвокаты попросили Ирину приехать в Лондон за пятнадцать дней до открытия слушаний, назначенных на 28 февраля. Я должен был присоединиться к ней немного позже.

Биби, которая – не знаю, почему, – не одобряла процесса, потрудилась предупредить меня, что в случае, если мы его проиграем, она заберет у нас павильон, где мы живем.

Отправляясь в Лондон, для экономии времени я полетел самолетом. Боязнь высоты всегда заставляла меня держаться подальше от этого средства передвижения, так что это оказалось мое первое воздушное путешествие. Тем не менее, когда самолет взлетел, я не испытал ни страха, ни головокружения; только опьяняющее ощущение оторванности от земли. Буль, которого я вез с собой, был задумчив и молчалив. Когда мы увидели английский берег, в машине что-то разладилось, и она начала спускаться с внушающей беспокойство скоростью. В этот критический момент Буль сказал мне с поклоном: «Высочество, я думаю, что мы с вами улетим в царство небесное». По счастью, берег находился уже близко, и самолет дотянул до него, сев наполовину в воду. Нас кое-как вывели мокрых, как губки, на берег. В общем, я предпочитаю путешествовать на поездах или судах.

Ирина приехала из Виндзора, и мы поселились в Лондоне, чтобы постоянно консультироваться с адвокатами. К тому же нас предупредили, что мы должны присутствовать на заседаниях суда.

Нам предстояли напряженные дни. Я не волновался за Ирину. Робкая и молчаливая по природе, она всегда умела, когда нужно, показать себя неустрашимой и держать противников на дистанции. Вид зала, набитого народом, тем не менее впечатлял и невольно заставлял волноваться.