Феликс Юсупов – В изгнании (страница 29)

Началась ликвидация наших предприятий. Один из наших корсиканских друзей, Жозеф-Жан Пелегрини, предложил нам свои услуги. Он выполнил это неблагодарное и сложное дело с большим умом и полным бескорыстием. Труднее всего нам было решить важный вопрос – как помочь всем, кто терял по нашей вине работу. На это ушло много месяцев. Мы ликвидировали все, за исключением парфюмерного дела, продержавшегося еще некоторое время. Перед лицом полного краха я пришел к заключению, что не создан для коммерции!

К нашему собственному горю добавилось огорчение матери, узнавшей о нашем разорении, ибо в конце концов нам все же пришлось ей открыть всю правду. Особенно остро мы испытали горечь от случившегося, глядя на поведение мадам Хуби. Биби была человеком, не входившим во всякие подробности. Ее реакция часто была непредсказуемой, но никогда не отличалась тонкостью нюансов. Когда она поняла, что близится наша катастрофа, она написала мне, что ей нужен павильон, где мы жили, и она дает нам восемь дней, чтобы упаковаться. Я ответил довольно сухо, что ее желание совершенно совпадает с нашим, что нам слишком тесно в павильоне, и мы думаем переехать и обосноваться в Англии. Я знал, что ей вовсе не захочется, чтобы мы уехали из Франции, и надеялся, что мое письмо заставит ее одуматься. Я все рассчитал верно, но она, не желая показать, что отказывается от своего решения, придумала объяснение этому неприятному инциденту. Она призвала меня и сказала:

– Солнце мое, мне нужно сделать ремонт в павильоне, а чтобы дать вам побольше места, я устрою для вас спальню и ванную комнату на первом этаже дома. Маленькая Зинаида может оставаться в своей комнате; она больна, и ее не стоит тревожить. Ирина, вы и дочка должны будете переселиться в гостиницу на время работ. Еще я хочу вырыть во дворе бассейн, чтобы запустить туда крокодилов.

Я согласился, договорившись с Хуби, что ничего не будет меняться до близящейся женитьбы шурина Дмитрия и пирушки, которая намечалась у нас по этому случаю.

Из всех братьев моей жены Дмитрий отличался самым независимым характером. Он всегда знал, чего хотел, и устраивал свою жизнь без чьих-либо советов и помощи.

Он женился на очаровательной девушке, и со всех точек зрения этот союз представлялся нам всем удачным и счастливым. Судьба рассудила иначе. Рождение дочери Надежды не помешало супругам развестись через несколько лет.

Когда в Булони начались ремонтные работы, Ирина с дочерью уехала во Фрогмор-коттедж. Я же устроился в отеле «Вуймон» на улице Буасси-д’Англа вместе с Гришей и Панчем. Мое присутствие в Париже было необходимо, так как ликвидация наших предприятий еще не закончилась. Кроме того, я не хотел удаляться от матери, не понимавшей, почему мы все уехали, оставив ее одну в Булони. Одну, это конечно, сильно сказано, поскольку при ней состояли сиделка и две горничные, и еще повар. Она принимала многочисленных посетителей, и я сам приходил к ней как можно чаще между деловыми свиданиями, занимавшими большую часть моего времени.

Придя однажды завтракать в Булонь, я застал там судебных исполнителей, прибывших для наложения ареста на наше имущество. Два субъекта с малоприветливыми лицами и с черными портфелями под мышкой действительно ждали меня в гостиной. Этого я не предвидел. Оставалось только не терять самообладания в этой неприятной и совершенно новой для меня ситуации. Скрывая тревогу под непринужденностью, я обратился к этим зловещим птицам самым дружелюбным и спокойным тоном:

– Господа, – сказал я им, – здесь вы у русских. Я надеюсь, что вы соблюдете наши обычаи, согласившись выпить со мной по стаканчику водки.

Наши люди растерянно переглянулись. Не дав им времени опомниться, я велел подать водку. Первый стакан ввел гостей во вкус и повлек за собой немало других. Я счел их уже созревшими, чтобы немного послушать музыку, и поставил пластинки с цыганскими песнями. Понемногу они начали танцевать «казачок». Мать в своей комнате сгорала от нетерпения и не переставала требовать меня к себе, удивляясь, почему я забавляюсь с граммофоном, вместо того чтобы подняться к ней. Мои незваные гости наконец удалились, унося с собой рескрипт об аресте нашего имущества. Мы расставались лучшими на свете друзьями: «Ах, вы, русские, – говорили они, фамильярно хлопая меня по плечу, – вы все же дьявольски симпатичные!»

Мы еще не раз встречались с ними, но дело не шло дальше описи мебели. К настоящей описи они так и не приступили.

Отель «Вуймон», где я поселился, принадлежал родителям двух моих прекрасных друзей, Робера и Марии делле Донне. Мария, вышедшая за барона де Васмера, прямо-таки лучилась прелестью и оригинальностью. Она занимала в отеле маленькую квартирку, где было душно и всегда царил беспорядок, но тем не менее обладавшую совершенно особым шармом. Слабая здоровьем, она значительную часть жизни проводила в постели, окруженная художниками и писателями, многие из которых были ее друзьями или обожателями. Я имел удовольствие встретить там секретаря ее отца, Алексея Суковкина, старинного моего друга, милого мальчика, нежного и робкого, жившего в мире мечты и иллюзий. Симпатия, с которой он ко мне относился, неизменно сопровождалась упреками по поводу моей беспорядочной жизни. В конце концов Алексей увлекся буддизмом и уехал на Тибет, где стал монахом.

После дней, полных тревог и волнений, я испытывал сильную потребность сменить обстановку. Мне нравилось проводить вечера в обществе веселых друзей, таких как мои кавказцы Таукан и Руслан и мой старый друг Альдо Брюши, а из новых – Марсель де ля Арп. Робер и Мария делле Донне часто тоже бывали с нами. Наступила весна, и чаще всего мы отправлялись в окрестности Парижа. Нашим любимым местом было Коломбье, имение баронессы Тиры Сейер в Сель-Сен-Клу, розовый дом, мило сочетавшийся с окружавшей его зеленью. Розовым был и интерьер дома, от которого исходило невыразимое очарование. Мы познакомились с Тирой Сейер перед войной 1914 года. Она потеряла одного за другим троих мужей: Анри Менье, русского – Елисеева и последнего, Ришара-Пьера Водена, писавшего критические заметки о фильмах в «Фигаро». Овдовев в третий раз, она вернула себе девичью фамилию. Восхитительный друг и утонченная хозяйка дома, Тира была еще прекрасной музыкантшей. Ее очаровательный голос был тем более обольстителен, что принадлежал женщине скульптурной красоты. Входя в года, она оставалась столь же пленительной, и число ее поклонников не убывало. Множество нелегких испытаний не повредили мягкости ее характера. Глубокая вера позволила ей стоически принять невзгоды и со смирением перенести их. Сейчас она живет в Люксембурге, удалясь от света, в доме, обставленном с изысканным вкусом, одна со своими воспоминаниями, которые прелестно изложила в двух литературных трудах: «Да, я любила» и «Мудрость сердца».

Возвращаясь очень поздно в Париж после вечера, проведенного в Коломбье, и чувствуя сильную жажду, я предложил друзьям остановиться у отеля «Сен-Жермен» и пропустить по стаканчику. Весь отель спал, включая ночного сторожа, храпевшего у открытой парадной двери. Не тревожа его сна, мы спустились на кухню, где множество холодных закусок позволило нам хорошо подкрепиться. За этим импровизированным ужином последовал отдых в пустом номере на втором этаже. Как следует наевшись, напившись и отдохнув, оставив на столе в приемной должную плату за наши самовольные заимствования, мы вышли, как и вошли, не разбудив сторожа, все еще спавшего перед открытой дверью.

В то время я посещал мастерскую Клео Беклемишевой, талантливой скульпторши, жившей с сестрой на Монмартре. Несмотря на скромные средства, они восхитительно принимали своих гостей. Всякий мог быть уверен, что найдет теплый прием и приятную атмосферу. Я встречал там много художников и всю монмартрскую богему.

Когда работы в Булони закончились, я не без сожаления покинул мирное убежище в отеле «Вуймон» и моих дорогих делле Донне, чьи доброта и дружба служили мне моральной поддержкой, в которой я очень нуждался.

Глава XIV. 1931–1934 годы

Второе бегство Вилли. – Развод и новое замужество мадам Хуби. – Смерть великого князя Александра. – Фильм о Распутине. – Студия на улице де Турель. – Тяжба с компанией «Метро-Голдвин-Майер»

Ремонт закончился и все перемены, выполненные мадам Хуби в Булони, получили мое одобрение, за исключением ее дикой идеи – она ослепила окна моей новой комнаты, выходившие во двор, велев выкрасить их охрой, по которой шли нарисованные караваны верблюдов. Я больше не видел ни цветов, ни неба, ни птиц; я не видел ничего, кроме верблюдов. И я первым делом соскреб в некоторых местах краску, чтобы хоть как-то видеть окружающий мир.

Разбуженный однажды утром криками, доносившимися от наших хозяев, я поспешил к окну и, глядя в просвет между верблюдами, увидел Биби в ночной рубашке на балконе, испускающую отчаянные крики:

– Солнце, Солнце, идите скорее, Вилли уехал.

Прибежав, я узнал, что муж опять нанес ей такой же удар, как и в Брюсселе, оставив буквально такую же записку: «Дорогая Аннах, я ухожу и не вернусь. Всего доброго. Вилли.»

Биби задыхалась от гнева и возмущения.

– Солнце, сейчас же найдите мне этого урода. Я не хочу больше этих… детективов. Идите, бегите да скорее!