Феликс Юсупов – Перед изгнанием. 1887-1919 (страница 56)

Через несколько дней с гор спустилась другая банда. Это была морская кавалерия особого рода, устрашавшая сами Советы. Пираты, вооруженные до зубов, на краденых лошадях, ворвались к нам во двор, размахивая знаменами с надписями «Смерть буржуям!», «Смерть контре!», «Смерть хозяевам!». Один из слуг в смятении пришел ко мне и сказал, что они требуют пить и есть. Я вышел во двор. Два матроса, спешившись, подошли ко мне. У них были грубые, наглые лица. Один носил бриллиантовый браслет, другой брошь; мундиры были забрызганы кровью. Поскольку они захотели поговорить, я пригласил их войти к себе, отправив других поесть на кухню. Велико было изумление Ирины при виде меня, ведущего двух типов такого вида. Я велел принести несколько бутылок вина, и мы вчетвером устроились как для дружеской беседы. Гости не казались смущенными, но рассматривали нас с интересом. Вдруг один спросил, правда ли, что я – убийца Распутина. После утвердительного ответа они выпили за мое здоровье и объявили, что раз так, то ни я, ни мои родные могут не бояться. Затем они похвастались своими подвигами против белой армии. Заметив мою гитару, попросили спеть. Я вынужден был исполнить их просьбу, не без удовольствия прервав эту беседу о вещах малоприятных. Я много пел, а они подпевали хором. Бутылки пустели одна за другой, и веселье наших странных гостей становилось все шумнее. Родители, комната которых была над моей, беспокоились о причинах этого содома. Вечер кончился благополучно. Матросы ушли, долго пожимая нам руки и благодаря сердечно за гостеприимную встречу. Затем банда вскочила в седла и отбыла, посылая нам дружеские жесты и размахивая знаменами с надписями, обрекавшими нас всех на смерть.

В Ай-Тодоре комиссар Керенского был заменен другим, на этот раз присланным Советами.

«Мы испытали последствия новой революции, – писал мой тесть в своих мемуарах[175]. – Упоминавшийся Джорджулиани, командовавший нашей охраной, был отозван, и Севастопольский Совет назначил на его место моряка Задорожного. В день его прибытия я был ему представлен в комнате моего собственного дома, занятой охраной. Это был огромный человек с неотесанным лицом, на котором, однако, можно было заметить некоторую доброту. По счастью, наша первая встреча прошла наедине. С самого начала он держался очень вежливо. Мы сели, и завязался разговор. Я спросил, где он служил. Он ответил, что в аэронавтике, прибавив, что много раз видел меня в Севастополе. Затем мы поговорили об общей обстановке, и я понял, что он расположен к нам. Он откровенно сказал, что сначала дал себе увлечься революционным движением… Расстались мы друзьями. Для нас было большой поддержкой сознавать, что мы доверены охране этого человека. При своих товарищах он обращался с нами грубо и ничем не обнаруживал своих истинных чувств».

Время от времени являлся еврей Спиро и приказывал собирать всех обитателей Ай-Тодора для переклички. Вдовствующая императрица отказывалась спускаться и лишь на минуту показывалась на верху лестницы.

Задорожный прибыл в декабре. В феврале он объявил тестю, что все Романовы, находящиеся в Крыму, как и лица из их свиты, должны быть собраны в имении Дюльбер, владении великого князя Петра Николаевича. Он объяснил, что эта мера вызвана заботой о безопасности узников. Действительно, Ялтинский Совет требовал их немедленной казни, тогда как Севастопольский, которому подчинялся Задорожный, хотел дождаться приказов товарища Ленина. Опасались вооруженной атаки Ялтинского Совета для захвата узников. Дюльбер с его высокими и толстыми стенами был вроде крепости, которую было, очевидно, легче защищать, чем Ай-Тодор, открытый всем входящим. Поэтому мавританский дворец великого князя Павла был избран тюрьмой для членов императорской семьи, находившихся в Крыму: вдовствующей императрицы, моих тестя и тещи и их шестерых сыновей: великого князя Николая Николаевича с женой и двумя детьми от первого брака великой княгини; великого князя Петра и великой княгини Милицы с их детьми, княжной Мариной и князем Романом. Младшая дочь, княжна Надежда, ставшая в замужестве княгиней Орловой, как и великая княгиня Ольга Александровна и моя жена, состоявшие, как и она, в морганатических браках, были оставлены на свободе.

В Дюльбере узники были полностью изолированы. Только наша двухлетняя дочь Ирина имела право их навещать. Через нее мы с ними сообщались. Кормилица провожала ее до входа в усадьбу, куда ребенок входил один, неся наши письма, приколотые к внутренней стороне пальто. Ответы приходили тем же путем. Наша юная посланница не сделала ни одного промаха в своей опасной миссии. Таким образом, мы знали, как жили заложники. Их довольно плохо и недостаточно кормили; повар Карников, державший позднее в Париже известный ресторан, делал что мог из того немногого, что удавалось раздобыть. Чаще всего это была гречневая каша и суп. Несколько дней узники в Дюльбере ели осла, в другой раз козла.

Зная, что им позволено выходить в парк, жена придумала способ, позволявший нам иногда говорить с ее братьями. Мы шли гулять с собаками под стены усадьбы. Ирина звала собак, и вскоре тот или другой из братьев появлялся на стене, Если он видел поблизости охранника, то соскакивал со стены, а мы как ни в чем не бывало продолжали прогулку. К несчастью, наш трюк вскоре был замечен, и нам пришлось отказаться от этих свиданий.

Однажды днем я встретил Задорожного. Мы прошли вместе несколько шагов. Спросив новости о пленниках, я сказал, что мне надо с ним поговорить. Он казался удивленным и немного стесненным. Поняв, что он не хочет, чтобы его люди видели нас вместе, я предложил ему зайти ко мне вечером, когда можно быть уверенным, что никого не встретишь. Чтобы войти ко мне незамеченным, ему достаточно перелезть через балкон в мою комнату на первом этаже. Он пришел в тот вечер и приходил еще много раз. Жена часто присутствовала при наших разговорах. Мы часами вместе искали средство спасти императрицу Марию и ее семью.

Становилось все более ясно, что этот Задорожный, несмотря на его весьма сомнительный вид, совершенно наш. Он объяснил, что рассчитывает выиграть время, используя соперничество двух Советов: Ялтинского, желавшего завладеть заложниками, чтобы расстрелять их на месте, и Севастопольского, который, согласно с Москвой, считал, что их следует судить. Я ему предложил сообщить в Ялтинский Совет, что Романовы должны быть вскоре перевезены в Москву для суда, и что если они будут расстреляны прежде, то унесут в могилу важные государственные тайны, известные им одним. Задорожный последовал этому совету. До сих пор ему удавалось спасать жизнь пленникам, но его положение с каждым днем становилось все сложнее и опаснее, поскольку Ялтинский Совет подозревал его в намерении их спасти и его собственная жизнь была под угрозой.

Однажды ночью он разбудил меня и сказал, что узнал из верного источника – большая банда матросов должна на следующий день забрать всех узников и увезти их в Ялту для расстрела. Он решил не быть в Дюльбере во время появления этой банды, так как был уверен в своих людях и знал, что без него они никого не впустят. Он прибавил, что уже много ночей юные пленники попеременно несут караул, и что наготове оружие для них на случай тревоги. Он также сказал, что готовится большое избиение, от которого никто не уйдет… Новость была тем более неприятна, что мы были неспособны защищаться, все оружие у нас отняли.

Ожидаемая банда действительно явилась назавтра из Ялты и хотела попасть в Дюльбер. Как и предвидел Задорожный, охрана ответила, что в отсутствие комиссара они обязаны никого не впускать. Видя готовые к бою пулеметы, налетчики отступили, крича угрозы в адрес Задорожного.

Мы узнали, что после этого поражения Ялта решила покончить с ним, Ожидая большого наступления, Задорожный сам поехал в Севастополь за поддержкой. Он должен был привести ее в тот же вечер. Но Ялта ближе, чем Севастополь…

Мы провели эту ночь на крыше дома, откуда были видны башни Дюльбера и большая дорога, по которой должно было подойти подкрепление – или, с другой стороны, ялтинские бандиты. Лишь на заре мы увидели бронированные грузовики, ехавшие из Севастополя. А поскольку со стороны Ялты никто не появлялся, мы отправились спать. Проснувшись, мы узнали о приходе немцев. Это обстоятельство, о котором никто не думал, нас спасло.

Был уже апрель, оставалось несколько дней до Пасхи. Поскольку восьмого марта советское правительство подписало Брест-Литовский мир, немцы начали оккупацию части России. Они охотно выступили в качестве освободителей перед доверчивым населением, которое, измученное лишениями и испытаниями, было расположено принимать их за таковых. Действительно, лишь их приход спас пленников Дюльбера.

Можно себе представить общую радость этого освобождения, столь внезапного и неожиданного. Немецкий офицер был готов повесить Задорожного и его людей. Невозможно описать его изумление, когда великие князья попросили не делать этого и даже просили, чтобы их оставили охранять Дюльбер и Ай-Тодор. Немец согласился при условии, что с него снимут всю ответственность за последствия такого безумия. Его поведение явно выдавало опасение, что слишком долгое заключение расстроило рассудок великих князей.