Феликс Светов – Опыт биографии. Невиновные (страница 74)
Неудачи тем не менее продолжались, но они только подтверждали характерность дела, общую природу мундира — был ли он надет в Калининграде на растлителя Сорокина или в Москве на облеченных республиканской властью сановных прокуроров.
Помню не оставлявший никаких надежд телефонный разговор с прокуратурой на Кузнецком — из Эстонии, с острова Сааремаа. Мы поехали в командировку, вырвавшись на неделю, чтоб отдышаться. Нас возил по острову наш товарищ, там родившийся, знавший каждый камень; помню маленький лесной поселок среди пахнущих смолой горячих от солнца сосен, бревенчатое здание почты возле заросшего травой кладбища прокаженных Выйдумяэ. Мы долго ждали разговора, и такая тишина стояла вокруг, таким высоким было по-северному блеклое небо, что казалось невозможным представить чью-то злую волю далеко на Кузнецком Мосту.
Телефонный разговор был назначен именно на этот день, я предупредил, что позвоню из Эстонии.
Наконец дали разговор, в трубке возникла Москва, мне показалось, я услышал шум узкой горбатой улицы, бегущей вниз от Лубянки, почувствовал затхлость темных комнат прокуратуры… Холодный безразличный голос начальника следственного отдела: «Да, мы проверили… У нас нет никаких претензий к ведению следствия… Да, обстоятельства дела полностью подтверждают вывод областной прокуратуры… Да, она безусловно виновна в предъявленных ей обвинениях… Да, мы уже отправили дело обратно…»
Трубка смолкла, тупо щелкнув, я еще долго держал ее в руке и все еще продолжал слышать шум родного города… Я опомнился на пустынным заваленном валунами берегу — это был Питканина (Утиный Нос), когда-то самый оживленный берег Сааремаа: лодки, рыбачьи суда, сети, трепыханье флагов, запах рыбы и крики чаек. Теперь мертвая тишина, нагретые солнцем камни — мертвый берег, пустырь. Имел ли начальник следственного отдела прокуратуры республики какое-нибудь отношение к решению о запрещении рыбакам Сааремаа выходить в море? А к тому, что в сороковом году отсюда, из района с наиболее сочувственно относящимся к русским населением, было вывезено в Сибирь (во всяком случае, в процентном отношении) самое большое в Эстонии число людей? А к тому, как нас встретил на сааремааском берегу пограничник — розовощекий русский паренек: посмотрел документы, швырнул их сидевшему за рулем народному писателю: «Открой багажник!» Мы стояли в десяти километрах от указателя «Место рождения народного писателя… 2,5 километра до Кууснамме». Пожилой народный писатель продолжал сидеть за рулем, а мальчишка с винтовкой холодно-равнодушно смотрел на него. Наконец наш водитель тяжело выбрался из машины, открыл багажник, потом рванул машину с места и до вечера не открыл рта.
У начальника следственного отдела республиканской прокуратуры были свои дела и своя за них ответственность. Хватит с него следователя Сорокина или прокуроров Голубева с Петуховым. Но я видел один и тот же почерк и понимал невысокую цену интеллигентским московским разговорам о раздражающей враждебной сдержанности эстонцев к бегающим по таллиннским магазинам моим землякам.
У нас не было времени и права на отчаяние по каждому конкретному поводу: вернувшись в Москву, мы в первый же вечер, совсем поздно разыскали в глухом переулке старых Зоиных приятелей, работников медицинской экспертизы, и встретили там, в деревянном московском доме, заставленном рухлядью и густо заваленном многочисленной родней, такое деловое сочувствие и понимание, такую ярость к наглому невежеству, что я еще раз понял — а это было очень важно и вселяло новые силы — мы не одни, речь не об устройстве собственных дел, но о попытке противопоставить уверенной в своей безнаказанности тупой силе вооруженное знанием ощущение справедливости. Утром я был в самой экспертизе: неведомые мне молодые люди, отложив собственные дела, спокойно и внимательно работали над профессиональным заключением, перечеркнувшим пачкотню их привыкших к безнаказанности якобы коллег.
Был еще один существенный момент. Все, с чем я столкнулся в Калининграде, общность почерка, показавшая нелепость всякого рода жалоб в Москву, открывала природу лицемерной и трусливой безнаказанной наглости — она была в потаенности совершавшегося. Только в тиши освященных мнимой мудростью и страхом кабинетов, за глухими, обитыми кожей дверями с тамбурами, за приемными с хорошенькими секретаршами, системой бюро пропусков, милицией, проверяющей документы у входа, только там можно было вершить дела, не выдерживавшие самой скромной
Я понимал, что появление корреспондента столичной газеты в Калининграде само по себе способно смешать областной прокуратуре карты на процессе: охота за ведьмами, провинциальный шабаш не выдержат ненавистной и непонятной им логики публичности — обыкновенного света, который сделает очевидным отсутствие в деле элементарной гигиены и санитарии.
Но такой корреспондент должен был приехать с официальными документами, а это было непросто: общность почерка никак не прерогатива органов нашей многострадальной юстиции. Послать корреспондента значило так или иначе вмешаться самим фактом заинтересованности в
Помогла нелепость, столь же характерная, как и закостенелость, исключающая всякие неожиданности. Такой нелепостью были в ту пору аджубеевские «Известия» — с их «еврейской» желтизной и либерально-болтливым обличительством, сотрясавшим закосневшие основы. Поистине правая рука не ведала, что делала левая, а Аджубей — классический тип временщика, собравший в своем аппарате лихих головорезов и либеральных свистунов, — бойко играл «наследника».
Я помню, как перестраивалось в блистающее стеклом и западным интерьером здание его офиса, а в отдел писем, куда со всех концов страны, осчастливленные надеждой на пришествие через десять лет обещанного коммунизма, шли ходоки, зная афишируемую связь редактора с «дорогим Никитой Сергеевичем», можно было попасть только с черного хода. Ходоков загоняли на старую лестницу, потом в загаженный двор, там они отдавали челобитные, робко перешептывались, олицетворяя оборотную сторону строящегося здания. Мне пришлось видеть Аджубея спустя год после его «падения» — жалкий, развращенный властью, ражий и ничтожный человек с жестами вельможи и потухшими глазами полового.
Но тогда это была единственная газета, способная себе позволить «вольнодумство». Мы разыскали людей, нашедших возможность рассказать Аджубею о сути дела: тема его не интересовала, его газета не играла в такие игры, но почему не послать корреспондента — жалко, что ли, пусть позлятся, обидятся, он слишком прочно себя чувствовал, а может, понимал, что ему все равно не удержаться в первую же минуту падения. Меня принял его помощник-секретарь, сразу уразумевший, что речь идет о пустой филантропии: столь блистательная и громкая пресса, разумеется, не станет участвовать в выведении на чистую воду областной прокуратуры по такому ничтожному поводу, но раз кто-то просил и дело словно бы чистое — командировку можем дать, а корреспондента ищите сами.
Это было удачей и сыграло свою роль. Потому что, когда В. В. с командировкой «Известий» появился в Калининграде и пошел представляться в прокуратуру, там возникло замешательство: в кабинете областного прокурора, который тут же принял «корреспондента», на столе лежал свежий номер «Нового мира» с первой повестью В. В.
«Охота вам сидеть на этом процессе, — сказал прокурор, стыдливо прикрыв „Новый мир“ листом бумаги, — скукота и заурядность. Да и какая-то путаница. У нас в тот же день выездная сессия — пальчики оближете». — «А что там такое?» — простодушно спросил В. В. «Потрясающее дело об изнасиловании!» — «А преступление доказано?» — «Конечно. Он во всем сознался, все подтверждается, так сказать, объективными показаниями». — «Что ж тут интересного? — сказал В. В. — Судить негодяя в соответствии с законом, и все». — «Да нет, я бы вас не стал приглашать, но тут, понимаете, такие подробности открываются… Дело в том, каким способом он осуществил свое преступление! Вся областная прокуратура будет и из обкома…»