Феликс Светов – Опыт биографии. Невиновные (страница 76)

Судья просит внести в протокол слова — «фабрикация доказательств», думая остановить Катца, но это уже невозможно.

«Да, подтверждаю, — продолжает он, — фабрикация доказательств. Мы должны охранять советское правосудие от таких методов, должны бороться с этим открыто и безоговорочно. Прокурор возражает против вызова оперуполномоченных в судебное заседание, а я настаиваю на этом во имя соблюдения советского правосудия и охраны наших законов…» и т. д. и т. д. И в перепалке с экспертом, что-то лепетавшим о том, как они ляпали свое заключение, и еще, и еще раз о необходимости вызова в суд оперуполномоченных Сорокина и Мартынова.

Судья объявляла перерыв каждые пятнадцать минут — они продолжались по часу и больше, я представлял, какие драматические телефонные разговоры велись ею из совещательной комнаты, потому что возвращалась она заряженная активностью, пыталась заставить Катца замолчать, но скоро опять сникала, понимая, что это ей не удается, а потом мне даже показалось, что она этого уже и не хочет.

«Вы слышали, что он говорит про наши органы? — шептали в зале. — Он требует, чтоб их судили, что ли?»

Это было прекрасно, тогда в зале суда за три дня мы прошли настоящую школу гражданственности. Высокий седой старик с благородным орлиным профилем и седой интеллигентской бородкой — один в проникнутом недоброжелательством и ненавистью зале, посреди заскорузлого в своем трусливом равнодушии городке — был вооружен знанием, мудростью и чувством справедливости.

Суд в очередной раз удалился на совещание, мы ждали больше двух часов, а потом услышали судебное определение: в связи с открывшимися новыми обстоятельствами признать необходимость допроса Сорокина, устранение противоречий в показаниях Чаброва, дело передать на доследование в областную прокуратуру. Меру пресечения в отношении Фридлянд оставить без изменений.

Последнее так поразило меня, было такой неожиданностью, что я не смог поздравить Катца, конечно же ждавшего поздравлений. «Как же так?» — спросил я, когда он подошел, пробившись сквозь сочувственно гудевшую толпу. «Что вы, Феликс Григорьевич, — сказал он, — это я должен огорчаться, они украли у меня мой приз — мою защитительную речь».

Этого я понять не смог. К дверям суда подогнали машину, Ида в сопровождении двух милиционеров полезла в нее, напряженно улыбаясь… «Теперь недолго!» — крикнул я ей. Конечно, она была бойцом, а факт несомненной моральной победы стал всем очевиден; едва ли до судебного заседания она могла рассчитывать на столь явно обнажившуюся несостоятельность многомесячного следствия и на то, что уши организованного беззакония прокуратура окажется не в состоянии спрятать.

Мы остались на день — Катц читал протокол, а я писал письма секретарю обкома партии: держа за руку следователей и прокуратуру, повторял все сказанное на суде о фабрикации дела, подчеркивал факт ареста растлителя Сорокина, историю с фотовитриной, экспертизой, наседничеством в тюрьме и тем не менее продолжающимся беззаконием — сестра продолжала сидеть в тюрьме.

Потом мы улетели, прошло еще два с половиной месяца, потребовалась напряженная, ни на один день не прекращавшаяся осада республиканской прокуратуры, затребовавшей в конце концов еще раз дело в Москву после чтения его сотрудниками «Известий», попытка напечатать статью в газете, заинтересованность делом все расширявшегося круга людей, пока наконец, после дискуссии Зои с прокурором республики, в Калининград не последовал, по всей вероятности, настоящий звонок.

Поздно ночью, спустя два с половиной месяца после суда, мне позвонил из Калининграда Валентин и сказал, что сегодня еще раз вызвали дружка Толика — того самого таксиста, с которым он разговаривал наутро после случившегося, впервые допросили по-настоящему (Ида с первого же дня настаивала именно на этом!), и он сказал на допросе: машину вел Толик, он сам ему об этом рассказал, приехав утром за стеклом. Я тут же позвонил Катцу. «Феликс Григорьевич, — сказал он взволнованно, — да ведь это Йена! — и, не понадеявшись на мою эрудицию, объяснил: — Да, да, Берлин еще не взят, но дорога на него открыта, неприятель разбит наголову, после Йены ключ от Берлина у императора в кармане. Кампания решена!»

Толик раскололся на следующий день — на очной ставке со своим дружком. Иду привезли в областную прокуратуру, в кабинет прокурора, и в присутствии всех его замов, прокуроров и следователей объявили, что она свободна.

«Что ж вы молчите?» — разочарованно сказал Петухов, подаривший ей свободу.

«А вы надеялись, я буду рыдать от счастья, просидев из-за ваших шалостей с советским правосудием полгода в тюрьме?» — спросила она.

Все-таки была пора, когда Хрущев находился в расцвете своего чудачества: выбросил Сталина из мавзолея, напечатал Солженицына, грозился вытащить на свет божий кровавую историю с убийством Кирова. Была растерянность, непонимание — как же в таких условиях существовать: у тех же чиновников, кому хватило логической смелости домыслить происходящее, кресло начинало шевелиться и трещать. А у нас, от непривычного ощущения внезапно приоткрывшейся возможности быть людьми, сладко кружилась голова. Могла же Зоя, как уже говорилось, пробившись в конце концов к прокурору республики, спросить, гладя ему в глаза: «А знаете ли вы, что такое презумпция невиновности?»

2

В один из ясных осенних дней 1965 года на каком-то из московских бульваров, засыпанном шуршащими под ногами листьями, случайно встретившийся приятель рассказал, что арестованы Синявский и Даниэль, их обвиняют в том, что они печатались за границей под чужими именами.

Я был знаком, но никогда не разговаривал с Синявским, не видел Даниэля. В самой возможности существования столь неожиданного пути была озадачивающая привлекательность. Хотя первое ощущение скорее иное: очень тесно чувствовал я в ту пору связь со всем, что происходило вокруг, чтоб мог представить себе какую бы то ни было жизнь вне ежедневных и столь увлекавших меня интересов, живого процесса, откликавшегося на всякий поворот мысли. Было трудно вообразить возможность второй, но самой главной работы где-то вне этой жизни, передачу рукописей на Запад, их публикацию, а там уже своя, неведомая жизнь книги, без видимой надежды проникнуть обратно… Во имя чего? Честолюбие, потребность творчества, осознанный путь сопротивления или всего лишь легкомыслие?

Ответы могли быть разными, в ту пору я не знал этих людей, их книг, не был способен предугадать, что в связи с этим последует. Неожиданность проявления людей, существовавших рядом, ходивших теми же дорогами, изумила различием. Нужно было сначала привыкнуть к этой мысли, чтобы понять противоестественность запрета печатать книги там, где автор хочет, преследования изготовления рукописи. Этой простой мысли следовало прорасти, чтобы усвоиться не умозрительно, а сердцем.

Я помню, как впервые увидел Синявского (больше я его не видал, только мельком). Был банкет по случаю выхода пятисотого номера журнала «Новый мир». Апофеоз нашего либерализма. Хотя «Новый мир» никогда не считал себя органом либеральным, его редакторы с презрением относились к либералам — преуспевающим и поощряемым начальством, легко зарабатывающим свои деньги, не залезая при этом в чужой карман. Можно предложить такое определение либерала, как у нас его понимают: милый порядочный человек, с ним не зазорно встретиться, поболтать, выпить; с ним можно говорить на любую, самую острую тему, хотя порой замечаешь легкое смущение в глазах и чисто светское нетерпеливое желание поскорей перейти к выпивке или всегда приятному разговору о женщинах; он не только благополучен, он живет, по нашим меркам, роскошно, виртуозно все, что он хочет, извлекая из государственного бесхозяйствования, неумения считать. В чем его либерализм? — во внешнем лоске, хороших манерах, некоей эрудиции (что производит впечатление рядом с откровенным невежеством и тупостью администрации и ее художественного окружения), в четком (кожей!) понимании, что́ сегодня позволено, и в связи с этим в способности балансировать на краю; в умении пощекотать нервишки разрешенной остротой. И при всем этом — люди широкие, талантливые, добрые (если доброта не способна пошатнуть их благополучия, завоеванного не так просто).

«Новый мир» презирал либералов, предлагая собственный вариант либерализма: истовость обличения недостатков и прорех во имя их исправления и залатывания — без осторожности, самозабвенно и безоглядно. Либералы никогда не вступали в серьезный конфликт с начальством, их смелость была не просто разрешенной, но утвержденной в инстанциях, вчерашней. «Новый мир» в своей смелости бывал безрассуден — подсказывал начальству предстоящий шаг, делая вид, что верит в разум и трезвость руководства, всегда являя готовность доказать искренность намерений, устремленность во благо, верность знамени и чистоте принципов.

Это было занятное сборище в ресторане Дома журналистов: пятьсот книжек журнала легли на читательские полки — целая библиотека, в последние десять лет каждый номер действительно ждали с нетерпением и надеждой, и, как бы ни был узок круг читателей журнала в масштабе огромной страны, он был достаточно обширен, хотя, как уже говорилось в предыдущей главе, в силу неестественности самого существования единственного журнала, пытающегося свободно мыслить, он не мог объединить вокруг себя всех, отсюда обиды и ссоры, проявления редакторской узости и вкусовщина. И тем не менее сборище было именно разнообразным, мысль о либерализме, достаточно широком, объединяющем людей с весьма большой амплитудой колебания в степени радикализма и лояльности, легко подтверждается именами гостей, которых в тот вечер собрал «Новый мир»: Домбровский и Федин, Евтушенко и Тендряков, Карякин и Некрасов. В жизни журнала была своя логика — инерция собственного существования, авторы не всегда иллюстрировали идеи редакторов журнала, иногда всего лишь получали возможность публиковаться. В этом, пожалуй, главное, что сделал «Новый мир»: можно спорить и сетовать на непоследовательность и путаницу в теоретических выкладках идеологов журнала, в конце концов проигравших из-за непонимания несостоятельности всякой игры, обреченности ее идеи, на стремление примирить непримиримое, но факт тем не менее налицо — из года в год, в течение десяти — пятнадцати лет, из номера в номер «Новый мир» печатал и вводил в литературу людей одаренных, талантливых, искренних, хотя, как уже говорилось, все в них было различно и по-всякому (мотивы, опыт, мироощущение). Может, поэтому странновато было видеть их всех вместе за одним столом.