Феликс Розинер – Избранное (страница 8)
На попытки Ахилла объяснить, что он чувствует, воспринимая цвет, Инесса реагировала нервозно, ее раздражала непостижимость чужих ощущений, она хмыкала, тем показывая, что не очень-то верит Ахиллу. Он от этого тоже чуть-чуть завелся, но в Инессе была подкупающая одержимость, она все же пыталась схватить и понять недоступное ей (она призналась, что с детства не понимала, почему ля минор не то же самое, что до мажор, если в обеих тональностях есть только белые клавиши), и Ахилл старался говорить с ней терпеливо, как с нервным дитем. Лерка за их разговором следила, ее раскосый зеленый взгляд перемещался с Ахилла на мать и обратно, и весь ее вид говорил о том, что она непрерывно оценивает поведение обоих и что-то там себе отмечает — о матери, об Ахилле, о женском, о мужском, о силе, слабости, несдержанности и спокойствии. Ахилл почувствовал, что с этой девочкой надобно быть настороже и что самое худшее — это дать себя втянуть в обычную словесную перепалку спорящих умников, что ребенок, вероятно, наблюдал не раз и что интуитивно воспринимал как свидетельство глупости, вздорности взрослых. Ахилл сказал Инессе: «Давайте мы обратимся к примерам. — Он указал ей на полку с альбомами репродукций. — Вот, смотрите: Миро, Кандинский, Грис, Клее, — ну, Мондриан не годится, пожалуй, — Чюрлёнис, Борисов-Мусатов, Дюфи, — берите что-нибудь, и мы посмотрим». Инесса взяла Клее, набор акварельных работ. Она открывала страницу с репродукцией, и Ахилл, едва бросив взгляд на нее, начинал: «Ре минор. Понимаете? Слабо голубовато-серое с палевым и зеленоватым, эти расплывчатые пятна и прямоугольники, конечно, ре минор». Она листала дальше: «О, этот чисто-красный круг и — видите, синее тут и тут, доминанта, абсолютный до мажор!» Шел новый лист, и Ахилл говорил: «Фа мажор». — «Почему?! — волновалась Инесса. — Вот и здесь есть красное и синее, а там вы говорили до мажор, так почему же это — фа?» — «А ну, давайте-ка назад… Конечно! Смотрите: тут чисто-красное и чисто-синее; а тут, — он возвращался к последней репродукции, — тут все приглушено, и это для меня в мажоре — фа. Но почему — боюсь, не объясню точнее». — «Я понимаю, цвет необъясним», — кивала Инесса и продолжала листать альбом. Раз и другой она сама вдруг вернулась к просмотренным репродукциям, и это было наивной хитростью: не назовет ли Ахилл во второй раз тональность иную, чем в первый. Инесса убедилась, что для Ахилла цветовая гамма и музыкальная тональность действительно — прочно связаны. Она замолчала и задумалась, и Ахилл увидел, что на глаза ее навернулись слезы. Он смотрел на нее смущенно, она, достав нечистый комочек платка, стала шмыгать покрасневшим носом. Лерка поглядывала на мать с откровенным презрением, и Ахиллу очень хотелось эту дрянную девчонку оттаскать за ухо или за косу, как будто и он был тоже девятилетним пацаном с ее двора или из ее же класса. «Я хочу найти… хочу выразить на холсте, — сбивчиво говорила Инесса, — выразить музыку. Как это выразить, как?! Вот вы чувствуете то, что другие, что я… я не чувствую!.. Тайна — а как ее разгадать…» С жалким, потерянным видом она, боясь и нервно смеясь, попросила Ахилла посмотреть ее работы, на которых она пытается… это плохо, но… мне важно, что вы скажете… Он поспешно согласился, тут же обругав себя за малодушную сентиментальность, которая то и дело втягивала его в ненужные сложности. Он побывал у Инессы, где долго сидел на плоской доске табурета, отчего разболелся копчик, и смотрел на то, что Инесса выставляла перед ним. Смотрел он не без любопытства, это были изысканные абстракции, и Инесса засияла, когда он стал комментировать: «Ми минор… А это соль-диез минор…»
Лерка стояла рядом, положив на плечо его пиджака руку и ковыряя ногтем шов. В какую-то минуту Ахилл не выдержал и, повернув к ней голову, увидев девчонку близко, глаза в глаза, сказал: «Тебе царапаться не надоело? Ты кошка?» По ее красивому лицу разлилась улыбка полного удовлетворения: она добилась своего, принц обратил на нее внимание. Она пошла по комнате вкрадчивыми, мягкими шагами, перебирая верхними лапками перед собой по воздуху и приговаривая с подмяукиванием: «Я ко-ушка, я ко-ушка, я беленькая ко-ушшка».
Началось обычное московское: общие знакомые, одни и те же дома, где случайно сталкивались, Инесса не пропускает его концертов и приводит с собой «своих», Ахилла приглашают то на выставку, то на чью-то квартиру, где она и «свои» что-то смотрят и что-то показывают. Летом, через год, они оказались в тесной компании, расположившейся со своими палатками и байдарками на берегу водохранилища. Каждый вечер сидели вокруг костра, болтали и пили, кто-то обязательно брал гитару — пели «бардов». По палаткам расходились в два и позже. Сонная Лерка сидела вместе со всеми. Утром, тоже сонная, с припухлостями под глазами, она довольно рано выползала из палатки и сидела перед ней на траве в одних трусиках, выставив на дорожку длинные белые и уже почти женские ноги. Несомненно, она понимала, что в ее детском теле есть свойство, которое всех должно волновать, и она следила за каждым взглядом — мужчины или женщины, направленным на нее, — на ее красивое лицо, на ее округленные стройные ноги, на ее грудь, которая припухала и начинала увеличиваться на виду у всех. Взрослых это смущало и вызывало замечания, приправленные неопределенными улыбками: «Ничего себе девочка, она уже и сейчас сексапильна. Да, Лерочка не то, что ее мама». И кто-то предсказывал, что такие рано идут по рукам, и с этим соглашались.
Тогда же, на водохранилище, обнаружилось, что вечно сонная и озабоченная своей женской природой Лера способна решать серьезные математические задачи. Выяснилось это случайно, когда чей-то сын приехал из города после приемных экзаменов в институт и стал показывать пример, с которым он еле справился. Лерка слушала, смотрела на листок с примером и вдруг сказала ответ. Свидетели чуда, и Ахилл среди них, допросили вундеркинда и ее маму. Выяснилось, во-первых, что Лера брала у соседа-десятиклассника его учебники по математике — «просто так», сказала она, — а, во-вторых, что ее отец, как сообщила Лерина мама, доктор физмат наук и чуть ли не академик, который живет в Академгородке.
Еще спустя два года девчонка перескочила через класс и поехала на общесоюзную олимпиаду к отцу в Академгородок. Там Лера заняла второе место. Вернувшись, она пришла к Ахиллу. Он повел ее в ту школу, где преподавал. В школу ее, Валерию Образцову, прославившуюся на весь Союз, приняли вне конкурса.
ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА МАЛЬЧИКА
Повесть из романа об Ахилле
Давным-давно была в Москве школа — специальная школа для обучения математически одаренных детей. Потом школу закрыли. Почему? Учителя диссидентствовали, дети тоже алкали свободомыслия. Как было не закрыть? Да и вообще, собрались там странные люди… Например, учитель музыки и общей эстетики Ахилл, — как он преподавал?
Вот вошел он в класс, раскрыл классный журнал и по отвратительной привычке взглянул на дверь: не оказалось ли уже поблизости случайного начальства?
— У нас сегодня два часа, — сказал он. — Кто будет говорить, вы или я?
— Вы, вы! — загалдели в классе.
— A-а, значит вы! — не слишком тонко сострил учитель.
В ответ ему вежливо засмеялись.
— Так и быть, — сказал кисло Ахилл и вздохнул. Класс умолк. — Расскажу вам о скрипке. И начал урок — в пересказе и поздней записи тут и представленный.
— У мальчика была скрипка. Он ее не любил. Звук у нее был скудный, она шипела и поскрипывала. Когда он начинал играть, мама загоняла мальчика на кухню. Он молча обижался, шел на кухню и подолгу играл там. Правда, на кухне скрипка звучала лучше, чем в комнате: большое пустое помещение, где, кроме плиты, стола и полки с металлическими кастрюлями ничего не было, наполнялось звуком, и мальчику представлялось, что он со своей скрипкой, маленький и беспомощный, находится внутри огромной бочки или цистерны — из тех, что возят по железным дорогам… Но не таких ощущений ждал он от своего инструмента! И, глядя на скрипку, он укоризненно шептал: «Эх, ты!..»
Когда переехали на дачу, стало совсем худо. Под тем предлогом, что в комнатах душно и ребенку летом следует быть на воздухе, мальчика с его скрипкой выгоняли на открытую веранду. Тут скрипка совсем лишалась голоса. И прохожие, которым случалось идти мимо дачи, по временам слышали странные свисты и хрипы, доносившиеся из-за забора.
Однажды, уже к исходу лета, набрав в лесу корзину грибов, мальчик вышел на дорогу недалеко от большой незнакомой деревни. Спустя немного времени он шагал уже по деревенской улице. В самом центре деревни, на краю пустынной запыленной площади был магазин, на крыше которого стояли подпертые деревянными рейками буквы: СЕЛЬПО.
Удивительная штука эти магазины «Сельпо»! В них продают хлеб, масло, консервы, сапоги, семечки, чернила, свечи, грабли, насосы, тулупы, охотничьи ружья, — в общем, все, что есть на свете, вплоть до движков электростанций. В таком «Сельпо» можно было увидеть какую-нибудь чистенькую старушку, которая, выложив на прилавок несколько десятков куриных яиц, берет взамен картину типа «Опять двойка» и покидает магазин, с гордостью неся ее перед собою на груди, — так, как выносят иконы.