Феликс Розинер – Избранное (страница 7)
— А, это ты, конечно, — сказал Ахилл. — Давай, входи.
Он переступил порог и на мгновенье потерял равновесие. Углом стоявшей в коридоре тумбочки его сильно ударило куда-то в кость бедра, сорвалось матерное ругательство, Ахилл устыдился и смиренно проговорил:
— Извини, пожалуйста. Не обращай внимания, я, знаешь, нездоров. Ты можешь сделать кофе?
Он шагнул в уборную, запер дверь, в тусклом свете подпотолочного окошка разобрал неверным зрением белеющую чашу унитаза и стал, давясь и задыхаясь, выбрасывать в нее слюну, и желчь, и кислоту, — с утра он ничего не ел, желудок его был пуст, и выташнивать было нечем, так что судороги и спазмы приносили только боль. Наконец успокоившись, он почувствовал, что ныло бедро, а боль в голове становилась тупой и, значит, выносимой, первый приступ ослабевал, сейчас на полчаса-час забыться бы перед вторым. Кофе, спасибо, вторая таблетка и кофе. Ты ела? Возьми в холодильнике. Я тут, на диване.
Он свалился на диван — раскладной, который и был оставлен разложенным, со смятой постелью на нем, Ахилл пробормотал еще «шторы», услышал, как с режущим звуком скользящих колец шторы задернулись, и закрыл глаза. На черном их экране начался безумный кинофильм — давно известная ему и каждый раз как будто неожиданная часть мучения. Он видел пред закрытыми глазами быстрые, оборванные и разрозненные перемещенья лиц, фигур и предметов, каких-то строений, улиц — мельканья искаженных впечатлений, высыпавшихся, как фотоснимки, из ящиков сознания. Резко и скачкообразно, кусками битых в осколки секунд они смещались, как то бывает при стробоэффекте — стоп-скачок-стоп! — и было ощущение — пугающее, беспокойное, — что пред глазами реализуется безумный же, неостановимый процесс самого распадающегося сознания, и надо было его останавливать, как-то им управлять, и Ахилл обычно тяжелым, дающим лишнюю боль усилием заставлял себя видеть что-то спокойное: реку с кустами и лесом по берегу, на фоне их лодку, он сидит на веслах и гребет, пытается грести медленно-медленно, — но нет! не быстро-быстро-быстро! — медлен-но — мед лен но не! быст-быст-быст-быст! — ме ле о ме ле о — замедлить мелькание не удавалось, весла дергались, пейзаж ломался, Ахилл начинал другую попытку, следил в облаках парящую птицу, она кусала его в лицо, он стонал, терял силы и пребывал в бесчувственном полусознании того, что с ним проделывают нечто — «раздева-», он даже пошевеливал рукой, ногой и где-то в пояснице, чтоб снималось что и то, руба- и брю… — а кто мя раздава? — от этой мы- бы- пло-, а не ду- хорошшш… Он уже не думал, не чувствовал, не существовал: из жизни вырезалось, как из киноленты, минут тридцать-сорок. Но при ушедшем сознании организм его интенсивно жил: особенностью этого смертельного, казалось, забытья, бывало то, что у него непроизвольно выпрямлялся фаллос. Так было и сейчас, и, приходя в себя, Ахилл почувствовал, что его неподвластный ему, распрямленный фаллос уперся во что-то мягкое, и это раздражало. Он, боясь за голову, притихшую, кажется, не стал менять позу, рукой потянулся книзу, чтоб отодвинуть мешавшее, — и вдруг ощутил, что рука его достигла живого и теплого. Это живое чуть вздрогнуло, и до него дошло, что он лежит не один. Мысль заработала и связала его с бытием.
— Это ты? — спросил он выдохом, благо для этих двух слогов не надо было шевелить губами.
— Я, — ответило ему дыханием на щеку.
— Бред. Я сошел с ума. Ты сошла с ума.
— Нет.
«Что же мне с ней делать?» — У него опадало, и это позволяло мыслить, стараться мыслить:
— Ты давно тут? Лежишь со мной?
— Как вас раздела.
«Вас», — отметил он.
— Вот видишь. На вы — а лежишь.
Она молчала. Он понял, что эти слова были глупостью.
— Зачем ты легла? Еще одна глупость.
— Обнимать. Обнимите меня, пожалуйста, а? — шептало ему в ухо.
Снова остро заболевало в надбровье, снова тошнило, шел второй приступ, фаллос снова был выпрямлен. Это плохо, что не можешь справиться со своим отростком. Он подтянул колени. Пусть лучше он касается ее коленями, а не этим. Но она не хотела быть на расстоянии и положила согнутую ногу на его колено.
— Что же ты делаешь, а?
Она подышала молча и прошептала:
— Хотите меня обнять?
Объяснять было сложно, невозможно из-за боли.
— Но ведь не нужно.
— Мне нужно. И вам.
— Как ты знаешь, что мне?
Она подышала. Ее рука спустилась по его груди, по животу и легла на выставленный фаллос.
— Вот.
Он даже приоткрыл один свой глаз. Перед ним возникло еле видное в сумеречном полусвете ее прикрытое веко. Он снова перестал смотреть.
— Ты с этим знакома?
— Да.
— Книжки на английском?
— Раньше.
«Раньше», — повторил он про себя. И понял.
— А теперь?
— Я теперь уже.
— Ага, — и это он понял. И почувствовал, что тело ее охватила мелкая дрожь, что она не может себя расслабить, как он не может расслабить себя, и прижимается к нему тесней и дышит чаще. В голове у него начинало стучать молотком, отвечая частому и сильному сердцебиению.
— А ты не врешь?
— Не вру. Пожалуйста.
А ведь это забавно. Чудесно. Прекрасно. Шестнадцатилетняя девочка хочет, чтобы Ахилл ее крепко-накрепко обнял, взял, съединил ее тело со своим и вдвинулся в него — в это ее новенькое тело. Он приоткрыл глаза, шевельнул рукой, отстраняя одеяло, увидел чуть прикрытую рубашкой на бретельках грудь, провел рукой по скользкому шелку рубашки до ее подола — на бедрах под рубашкой ничего не обозначилось, и, значит, не было трусиков. Рука легла на ногу, где-то около ягодицы.
— Ты же еще девочка.
— Нет уже. Правда. Можно, правда, можно. А если…
— Что?
— Я и это посчитала. Можно не бояться.
Если бы его не тошнило.
— Ты и это знаешь.
— Да.
Он приподнялся осторожно, она тоже сменила позу и оказалась у него внизу. Ее ноги проскользили вдоль его бедер. На нем были трусы.
— Раздевай теперь уж дальше.
— Ах, — в восторге тихо вскрикнула она и быстро-быстро, путаясь, неловко стала их с него стягивать. Фаллос мешал, пришлось ей помочь, и это была смешная возня — деловая и милая. Трогая щекой и носом, а потом уже ртом ее невидимое нежное лицо, он губами нашел ее пухлые губы, не целуя, только прижал к ним свои, потому что ее были очень горячие и пересохшие, как в больном жару, и вдруг она их облизнула языком — раз и другой, скользнула по его губам и тогда окружила его рот своим, — ее трясло, ее дыхание было пугающе быстрым и прерывистым, он все-таки пытался говорить себе, что все это безумие и что не надо ей, наверное, верить, и у него хватало сознания (или боль с тошнотой тому помогала), чтобы как-то еще управлять собой.
Он осторожно придвинул руку к ее междуножию, с особым, почти торжественным чувством нашел там обильную влагу, фаланги пальцев тыльной стороной расслабленно прошли по мягким влажным переходам, нашли их сход и углубление, ведущее вовнутрь. Туда-то медленно и осторожно стал вдвигаться близкий, ожидающий своей дороги его фаллос. Она издала тихий-тихий стон — «о-о-о-о» —
— Не обманула.
— Нет.
— Спасибо.
— Вам.
— Тебе. Скажи: тебе.
— Тебе.
— Ты прелесть. Прелесть.
— Ты. Спа… спа… О-о-о, —
Он отвел себя назад так же медленно и гладко, но, быстро сменив направление, вошел в нее уже почти в беспамятном порыве, и юное ее, неопытное тело содрогнулось, он ее крепко, удобно и властно обнял — живот на живот, грудь на грудь, спину и ягодицы ее в свои руки, рот и язык ее в свои губы — все тесно, в одно, себя и ее для себя, для нее — и начал движенья любви, сотрясая ее и себя в бесконечном, бессчетном, безумном, свободном и стянутом ритмом вне-вре! вне-простра! вне-жи! и вне-сме! — я всег да! я люби! ла те-бя-а! Ах! хилл! Ах, Ахилл! — ты глупы? ты глупыш! ка за-чем! ты за-чем! ты зачем! — я люблю! я люб-лю те! бя-а! ты! — но и это исчезло, ушло, он не слышал ее уже больше, не слышал себя, он теперь уже весь был захвачен свершеньем любовного действа, веселым, ужасным, простым, и привычным, и новым, мелькало ужасом — я влип, недолго влюбиться в девчонку, дрянная, паршивка, красавица, милая прелесть, бесстыдница, — и он отдавался движенью, дыханью, желанью, страданью, сласти и страсти, свободе и боли. Приоткрывая едва и смыкая веки, он попадал на ее внимательный взгляд — взгляд отличницы, вечно глядящей учителю прямо в лицо, чтобы не упустить, все понять и усвоить. Вдруг этот взгляд пробудил в нем вражду — он смял ее тело, как разозленный мальчишка девчоночью куклу, ноги ее внезапно взвились ему за спину, и тут-то его захлестнуло, помчало, вдавило в нее и взорвало — ночную петарду, метнувшую в ночь мириадные брызги огня. И мозг его разом прожгло: в висок нестерпимо ударило болью. Но он знал, что сейчас полегчает. Что надо бы только уснуть.
— Дай уснуть, — он сказал ей, целуя горящие пухлые губы. — Дай мне уснуть.
Эти пухлые губы впервые он увидел лет, наверное, шесть или семь назад. С ним познакомилась ее мама. Как-то раз, в начале жаркого лета, ему позвонили, и женщина, назвавшая себя художницей Инессой Образцовой, сказала, что ей дал телефон Ахилла кто-то из знакомых скрипачей, и звонит она потому, что работает над идеей музыкальной живописи, а Ахилл, как ей сказали, видит музыку в цвете. Нет, ответил ей тогда Ахилл, скорее, наоборот, цвет согласуется с определенной тональностью. Она принялась расспрашивать, он терпеливо начал объяснять, она спросила, можно ли к нему прийти, он ответил, что, конечно, можно. Она пришла с девятилетней девочкой. Мама Инесса — худая, экзальтированная, курящая без перерыва, являла собой галку — пугливую, но при том умевшую наскакивать и клевать ни с того ни с сего, может, оттого, что жизнь успела пообщипать ей перья, и она защищала себя по привычке, даже и тогда, когда ей ничего не угрожало. Похоже, и дочку она привела с собой не потому, что не могла оставить ребенка где-то, а для того, чтобы ребенком защитить себя от посягательств, которые, естественно, могли возникнуть при свидании в квартире у мужчины, кто мог подумать, будто она, пришедшая к нему, действительно, по делу, как художник к композитору, могла прийти как женщина к мужчине, и вот Инесса всем своим поведением так и внушала ему, Ахиллу, что вовсе не женщина перед ним, а весь погруженный в искусство творец, открывающий неизведанное на границе меж цветом и звуком, светом и тембром, линией и мелодией, — ведь мелодия это линия, так? — а вот тональность, как это у вас означает цвет, объясните! — говорила требовательно Инесса, — Лерка, не мешай! Лерка ей оттягивала платье, захватив его в горсть ниже пояса матери, вырез на груди Инессы полз при этом вниз, открывая под ключицами совершеннейшую худобу. Инесса машинально платье поддергивала, но девчонка все продолжала свое. Ахилл взглянул на нее. На него смотрело лицо юной женщины — мягкое, округлое, почти без детскости, лицо с русалочьими глазами и зовущим ртом, полные губки которого были полураскрыты и поблескивали влагой.