Феликс Розинер – Избранное (страница 6)

Ахиллу было неловко. Этот странный маленький человек и раздражал, и привлекал одновременно. Потертое полупальто из серого бобрика, бесформенные башмаки, в которых, конечно же, холодно в зиму, ушанка из истрепавшейся кожи и с висячим козырьком, — и острое, умнейшее лицо, лицо аскета — циника, шута-комедианта, школяра, монаха, лекаря, и если бы не круглые очки давнишней моды, в черной тоненькой оправе, то это было бы еще лицо Вольтера, — но были, кажется, портреты Гёте в таких очках? Тютчева? а Шостакович? — худое и нервозное лицо подростка, который таковым до старости остался.

Они шли молча уже довольно долго, и Ахилла это смущало все больше.

— Я Вигдаров Михаил, — решил он назвать себя.

— Что? Ах да, — не сразу отрешился от задумчивости его спутник. — Людвиг Мирович. — Он протянул Ахиллу руку.

Так вот кто это! Мирович, легендарный Мирович, учившийся у самого Антона Веберна.

— …без отчества, пожалуйста, я не привык, Людвиг, этого достаточно. — Он вдруг приостановился. — Вы как сказали? Михаил? Разве эта дурочка в редакции не назвала вас — Ахилл?

— Да, извините, я не успел объяснить, — Ахилл произнес заученно и терпеливо то, что приходилось ему повторять в течение своей жизни бессчетное число раз. — Михаил — мое имя официальное, так написано в моем паспорте. Но имя, данное мне при рождении, — Ахилл, и меня обычно так и зовут.

— Любопытно, — сказал на это Мирович и, повернувшись к Ахиллу, внимательно осмотрел его, поведя головой сверху вниз. — Весьма редкое имя.

Ахилл промолчал. Они шли вдоль ограды посольства Великобритании, и Мирович смотрел на распластавшийся чуть в отдалении фасад посольского особняка.

— Это, конечно, не Букингемский дворец, — изрек Мирович. — Но за стенами его — Англия. Британские острова в русском море. А вам никогда не хотелось там побывать?

— Я там бывал, — ответил Ахилл.

— В самом деле? Как же это возможно?

— Однажды я был приглашен на прием, когда приезжал сюда оркестр Би-би-си. И еще, у них при посольстве есть так называемый культурный центр, — там я тоже был раза два или три.

Мирович реагировал на эти объяснения тем, что ускорил шаги, помолчал, потом сказал с неприкрытой иронией:

— Ишь вы! В посольствах бываете. — Он опять осмотрел Ахилла и с деланным изумлением добавил — то ли спросил, то ли утвердил: — И ничего!?

Нетрудно было понять, что за этим подразумевалось.

— Вы имеете в виду гебистов? — Говорить обиняками Ахиллу почему-то не хотелось. — У вас, вероятно, возникло обычное предположение: его пускают в иностранное посольство, а это значит, что он, скорее всего, на них работает. Стучит, например.

Мирович с довольным видом хмыкнул.

— А… вы считаете это предположение нереальным? — спросил он.

— Почему же? Я думаю, что в большинстве такого рода случаев оно верно.

— Но не в вашем, вы хотите сказать?

— Именно.

Мирович снова хмыкнул.

— Занятно… — пробормотал он себе под нос, но тут же напал: — А почему я вам должен верить? Я старый зек. Я хорошо усвоил это правило: не верь. А вы хотите, чтоб я вам поверил!

Ну и тип, подумал Ахилл, с ним не скучно.

— Во-первых, я разве сказал, что хочу, чтобы вы поверили мне…

— …не сказали, но ведь хотите?! — скороговоркой, задиристо и как бы оправдываясь, вставил Мирович, и это заставило Ахилла почувствовать, как в нем растет симпатия к этому чудаку…

— …а во-вторых, в ваших зечьих правилах после «не верь» идет «не бойся». И знаете, тут есть противоречие: все-таки в этом мире, в человеческом общении «не верить» очень часто означает «бояться», а «верить» — значит именно «не бояться».

— Ого! — воскликнул Мирович. — Вот вы какой! Ахилл!.. — Он покачал головой. — Вы правы. Эти зечьи, как вы сказали, законы ужасны. Но!.. — поднял он руку в продранной вязаной варежке. — Не знаю, где учились вы, а я провел два года в Гейдельберге, и логика у меня немецкая. Так что получайте-ка, молодой человек: поскольку правило тюремное, лагерное, то и говорит оно о поведении по отношению к ним, к охране, к оперативникам, к начальству. Согласитесь, при этом условии, при этом ограничении противоречия между «не верь» и «не бойся» нет! Вы согласны?

— Пожалуй, — сказал Ахилл. Напор Мировича был забавен. А по существу, то, что он говорил, звучало как исповедь и, помимо прочего, как объяснение сцены с нарочно пролитым кофе. И все же Ахилл решился расшевелить Мировича еще больше: — Но вы меня не поймали, — продолжил он. — Если помните, я сказал: «очень часто», то есть не всегда, не во всех случаях. Считайте, что этим «очень часто» я и определил круг гебистов и оперативников. К остальным же ваше «не верь» не относится.

Мирович подумал, потом неожиданно забежал вперед, встал перед Ахиллом и ткнул ему варежкой в грудь. В варежке, конечно же, торчал обличающий перст:

— Поймал! — торжественно провозгласил Мирович. — Смотрите: «не верить», вы утверждаете, значит «бояться» — в тех случаях, когда речь не идет о гебистах; я же утверждаю, что не должен верить тому, что вы не гебист; значит, это тот случай, когда гебисты не исключаются; и, значит, тот случай, когда «не верь», даже по-вашему, согласуется с последующим «не бойся».

Мирович стоял перед Ахиллом, выжидающе задрав голову. Деваться было некуда. Ахилл поставил на снег портфель и поднял руки вверх:

— Сдаюсь! — объявил он. И оба расхохотались.

Но потом, когда Ахилл заговорил, в голосе его зазвучала тоска, и он сам не знал, отчего она возникла.

— И ладно. Не хотите — не верьте. Но мне надоело. Надоело верить, что каждый — стукач. На этой вере, как на любви, весь мир держится, — этот… советский наш мир.

И тут Мирович произнес слова, среди которых имя «Ахилл» прозвучало трижды. Как три удара колокола, возвестивших о том, что корабль Ахилловой судьбы отправляется в дальнее плаванье, — к тем далеким землям, что его манили своей неизвестностью с детства, всю его жизнь, и теперь вдруг начали приближаться:

— Я верю вам, и я, разумеется, вас не боюсь, — сказал Мирович. — У того, кто носит имя Ахилл, — разве не должна быть благородная душа? Вы мне напоминаете человека, с которым я был одно время близок. Его тоже звали, как вас, — Ахиллес, и, как у вас, у него это имя тоже было прозвищем. Он всю жизнь писал оперу «Ахиллес».

Все последующее Ахилл воспринимал, как в полусне. Услышав сказанное, он непроизвольно сделал резкое движение головой и, оставаясь в растерянности, не зная еще, что ответить Мировичу, увидел пред собой светящееся мерцание, прикрыл на мгновение веки, — да-да, она, сияющая змейка дрожала в левом надглазии, и это было началом мигрени, с утра еще ожидаемой, началом полуслепоты и полусна-полубреда, началом гнусных мыслей о самом себе, и заплетающихся ног, и заплетающейся речи. Дикая боль в мозгу придет минут через двадцать, и за это время все-все успеть! сказать! что-что узбеть? все-что спро-зать?

— Людвиг Мирович, — сказал Ахилл, и полувидимый Мирович засмеялся и закашлялся, замахал рукой.

— Людвиг Мирович! — воскликнул он. — Какая прелесть! — воскликнул он в два приема, давая себе покашлять. — Мирович! То есть, значит, миром сим рожденный! У вас, однако, мозги… смешные!

Ахилл соображал. Мысль вертелась так и эдак, поймалась наконец, и он попытался оправдать свою идиотскую оговорку:

— Вы не сказали отчества. Простите. Я вот что. Я обязательно, — понимаете? — хочу обязательно должен вреститься с вами.

Мирович косо на него взглянул. Ахилл и сам услышал. А, пускай думает, что хочет, голова сейчас заболит, и надо успеть еще до. Он остановился, из-за пазухи достал блокнот и ручку — за-на-пишу ваш телефон? — а нету — адрес? — я снимаю шестиметровку у Павелецкого, пишите, — Ахилл писал, буквы и цифры худели и распухали, ползли друг на друга, — я правильно? — показал Мировичу, — правильно, — акасвами вст-видеться? — тите втра? чером ома, — слышал Ахилл, растерянно улыбался и осторожно кивал головой. Пол-Мировича внимательно на него смотрело. Может быть, теперь действительно его боялся. Ахилл, протягивая руку пустоте, натолкнулся на пальто, исхитрился, поймал шерстяную варежку, в ней узкие пальцы Мировича, подержал их, увидел его жалкий ботинок — купить бы ему зимние ботинки — и быстро пошел к метро. Стакан холодного сока запить сантиметровую таблетку «пятерчатки», вниз, к поезду, не перепутать сторону, — о дьявол! — он наползает! он воет! слепит! поглощает! — бы вниз! под него! и тишь! — Ахилл ступил в вагон и там, увидев пустые сиденья, сложил себя в угловом, — чтоб прислониться, чтоб не свалиться, чтоб… В левой верхней передней четверти черепа мощно ударило долотом, и хлынула боль. Ахилл закрыл глаза. Началась тошнота. Не проехать пересадку, вспоминал он. Вставал и шел, садился, вставал, — отвратительно влек по отвратному миру отвратное тело с отвратной душой, и отвратные люди отвратно влеклись, как и он, неизвестно зачем, неизвестно куда. Он-то, правда, знает, куда и зачем: домой, успеть домой, чтоб вырвало там, а не на тротуар. Его шатало, и он старался не оказаться близко к краю тротуара, так как было однажды, что его вынесло на проезжую часть, и его чуть не сбила машина. Он притащился к дверям, в полутьме, прикрывая глаза и постанывая, начал тыкать ключом в дрожавшую скважину.

— Здравствуйте.

Сбоку на ступеньках сидело существо.