Феликс Розинер – Избранное (страница 130)
А перчатки, конечно, латексные.
Коллеги меня покинули (или я покинул их?), вокруг все тот же приволжский Оксфорд, но теперь совсем уже задворки. Среди дня здесь что-то вроде праздника или собрания, и множество людей тянется к длинному, амбарного вида каменному строению. Меня узнают какие-то совсем маленькие, семи-восьмилетние девочки, наверное, дети моих знакомых, толкают, чтобы я шел со всеми вместе, капризничают. Их опекунша лет тринадцати улыбается мне, говорит, пойдемте; мы беремся за руки, но потом я, чувствуя в этом некое этическое неудобство, нежно глажу ее по руке и говорю: — Все еще не скоро соберутся, а мне надо поесть.
Таскаюсь по этим задворкам, ищу еду. Иду через пустырь. Мальчишки гоняют футбольный мяч. Он подкатывается к моим ногами, я его отбиваю. Слышу вслед отчетливое:
— Розинер. Что у них там, в Москве, русских нет?
Я оборачиваюсь и кричу:
— Русские все уехали в Израиль!
Мальчишки, кривляясь, хохочут:
— О, коров пасут в кибуце!
Проявляют завидные знания.
Парень несет на голове кастрюлю с солеными огурцами.
Отломившийся огуречный кусок оказывается у меня во рту. С удовольствием его жую. Наконец-то, ем.
И думаю: что же это за проклятие такое — русские, евреи, Россия, Израиль, если все это лезет к тебе?
Оксфорд вон тоже выглядит вполне русско-еврейским.
Семинар
Я наливаю две чашки кофе и иду к Диане. Мы пьем кофе, и я спрашиваю ее о семинаре, — о чем он!
— Ах, ну да, ты же вернулась из отпуска. Жизнь на ярусах.
— На ярусах?
Диана отхлебывает кофе и странно смотрит на меня. Потом глазами указывает на окно. Я подхожу к окну.
Наша корпорация на сорок пятом этаже, но сейчас я обнаруживаю, что мы как будто намного ниже, потому что довольно близко, этажей на пятнадцать, а то всего и на десять вниз, идет интенсивная стройка. Сколько хватает взгляда, всюду бетонируют поверхность, прокладывают улицы, сажают деревья, возводят дома. В нескольких местах бетон еще не уложен, и тут большие провалы далеко вниз. Сквозь них я вижу что-то знакомое, — ну да, бассейн с фонтанами по краям, церковь, здание библиотеки, — то, что на земле. Все это в тени, но кое-где туда проникает солнечное пятно, и видно, что там зеленеют трава и кустарники.
— Как же там будут жить, без солнечного света? — спрашиваю я.
— На семинаре объясняли, — говорит Диана. — У них там будет искусственный свет. Убивает ненужных микробов и вирусов. СПИД исчезнет, представляешь? Так нам сказали.
Мы сидим в конференц-зале и слушаем. Сперва говорит наш вице-президент, который и взволнованной речью и всем своим видом показывает нам, как он обеспокоен нашим будущим — здоровьем, настроением, работоспособностью. Ему отвечает архитектор, один из тех, кто проектировал ярусы. Меня и, я замечаю, всех вокруг тоже клонит в сон. Я стараюсь сопротивляться. Такое чувство, что нас гипнотизируют.
На второй час семинара женщин и мужчин разводят по двум отдельным помещениям. Нам, женщинам, объясняют, каким будет секс после перехода к жизни на ярусах. Сильные магнитные поля у одних вызовут повышение сексуальности, у других понижение. «Это надо учитывать», — говорит читающая лекцию женщина-сексолог.
— Как? — спрашиваю я.
— Хороший вопрос, — кивает сексолог. — Ответ вы получите позже, хорошо?
Я смотрю вперед и чуть в сторону. Там сидит Виктория. Она работает в соседнем отделе. Там же работает мой муж. Они живут друг с другом больше трех лет. Все знают, что он ушел к Виктории. Говорят, да и он мне говорит, что их пылкая любовь не ослабевает. Глядя на ее затылок, я думаю, что так оно и есть.
Нас выводят в коридор. По обе его стороны многочисленные двери, как в гостинице. Их одну за другой открывают и нас поочередно просят войти, — каждую в свою дверь.
Всю небольшую кабинку занимает большая кровать. Сбоку вход в ванную. Я раздеваюсь и принимаю душ. Надеваю на голое тело чудесный махровый халат и забираюсь в постель. Чувство расслабленности, полного покоя завладевают мной, я прикрываю глаза.
Кто-то меня осторожно касается. Это мой муж.
— Ты здесь почему?
Он удивленно отвечает:
— Направили. Как всех. Почему ты спрашиваешь?
Уверенно и спокойно он обнимает меня. Я тоже спокойна. Мы начинаем заниматься любовью, но я думаю о Виктории. В какой-то момент я спрашиваю его:
— Ты думаешь о Виктории?
— Да. Конечно.
Нас, женщин, снова собирают в конференц-зале.
— Сейчас самое главное, — начинает сексолог, — откровенно проанализировать свои ощущения. Мы открыты друг перед другом. Пожалуйста. Ну, скажем, вы.
Она приглашает Викторию. На лице сексолога садистская улыбка. И с этой улыбкой она смотрит сперва на Викторию, потом переводит взгляд на меня, как будто приглашая и меня участвовать в затеянном ею жестоком спектакле. Она, конечно, тоже все знает. И в мою кабинку мой муж попал не случайно.
Я встаю и подхожу к окну. Рядом со мной становятся Диана, Виктория, рядом с Викторией мой муж.
Мы смотрим вниз. Работы хорошо продвинулись. Первого яруса, земли, уже совсем не видно. А на втором цветут цветы, идут люди, быстро движутся машины.
Что с нами будет? Мы не знаем.
Филя
Мы с Филей выходим из поезда. Спускаемся по вагонным ступеням. Я — пятясь, вслепую переставляя ноги со ступеньки на ступеньку и держа Филю за руку, он — следом за мной и чуть выше, со страхом глядя вниз, ставя обе ноги на каждую ступеньку и останавливаясь.
Перрона нет, песок. И нет станционного здания. Три женщины в цветастых платьях издали смотрят на нас, делают шаг-другой навстречу, Филя бежит к ним. И все четверо быстро идут по дороге, так что я сразу же должен спешить за ними. Дороги, собственно, почти и нет: натоптанная ссохшаяся глина, тут и там перекрытая языками песка.
Мое знакомство с Филей — два года назад? Или пять? Я сижу в кафе за столиком, и около меня «Едиот ахронот». Кто-то хватает мою газету, это Филя и есть — небольшой, как мальчишка, но с залысинами на висках, худой, с тонкой шеей, — и начинает очень громко читать по-литовски, быстро-быстро переводя газетный иврит, улыбаясь, горя глазами и обращаясь ко мне с одним и тем же восклицанием. Я понимаю, что он то и дело спрашивает — «вы понимаете?» Я отвечаю ему по-русски: «Извините. Я литовский не знаю». Филя продолжает читать по-русски, садится напротив и теперь читает на языке, мне совсем не известном, я спрашиваю, Филя трижды — удивленно, убежденно, увлеченно — чуть ли не кричит: «Санскрит! Санскрит! Санскрит!»
Мы пьем кофе и едим булочки, Филя голодный, но он все время возбужденно говорит и забывает кофе отпить, а булочку откусить. Нервы его никуда, и у меня внутри щемит.
Я иду в университет. Филя рядом, он на ходу вынимает из кармана маленький затрепанный томик, читает и, торопясь и волнуясь, комментирует старый английский. Это Шекспир. В университетской библиотеке мы входим в отдел средневековых рукописей. На высоких полках расставлены антифонарии. Пока я снимаю один из фолиантов и раскрываю пергаментные листы, Филя молча дрожит от нетерпения. Потом замирает, и взгляд его впивается в невмы. Он начинает сначала чуть слышно мычать, а затем все громче и громче петь — в чистых, смелых интонациях. Он отчетливо артикулирует латынь. Теперь дрожу я — от восхищения или, может быть, от страха. Вместе со мной Филю слушают Эдис Бальчитис и Витас Ландсбергис. Мы переглядываемся, стараемся понять, как же? что же перед нами происходит? Но понять мы этого не можем.
Мы с Филей — он со мной не расстается, я его не оставляю — в Мексике. У машин нас ждут мои знакомые из Гарварда — Лорен, Дональд, Кэтти и Джеф. С ними несколько аспирантов. Молодые, милые, они с любопытством смотрят на Филю. Среди них японец, и Филя, радостно улыбнувшись, принимается говорить — по-японски? Аспирант его слушает и растерянно говорит: «Северный диалект, шестнадцатое столетие. Я с ним мало знаком».
Три джипа останавливаются в середине Царства Усопших. Филя бегом бежит к ступенчатой гробнице и, остановившись перед ее цоколем, раскидывает руки, будто хочет взять в свои тщедушные объятья огромные глыбы камней, сплошь покрытых резьбой. Голос Фили разносится в пространстве. Камни гробниц и стел начинают звучать. Это эффект реверберации, но меня охватывает непреодолимое чувство ужаса: это Филя говорит со всеми усопшими здесь, это они ему отвечают. Несколько видеокамер направлено на Филю и на каменную резьбу. «Филя, пожалуйста, перевод, то же самое, сначала, — напоминаю я о том, о чем всегда он забывает. — На английский, пожалуйста».
— Я, ЧИНОШЕКАТЛЬ, ВЕЛИКИЙ В ПЛАМЕНИ, ВЗОШЕЛ НА КОЛЕСНИЦУ МЕРТВЫХ.
РОДИТЕЛЬ ПОДДАННЫХ, ВОЗВЫСИЛ СВОЙ НАРОД В ПОБЕДАХ НАД ДРУГИМИ, В СТРОИТЕЛЬСТВЕ И УРОЖАЯХ.
Я, ЧИНОШЕКАТЛЬ…
Лорен садится на землю и опускает лицо в ладони. Мне слышно, как он бормочет: «О my God… Му God!..»
Я иду за Филей и тремя женщинами по глинистой дороге. У него неровная подпрыгивающая походка, он, как обычно, почти бежит, и им приходится поспевать за ним быстрым шагом. По временам они почти скрываются в пыли. Я было хочу догнать их, но передумываю. Пусть Филя отдыхает от меня, а я отдохну от него. Он так редко общается с женщинами, вот и пусть идет с ними. Это хорошо, что у него к ним интерес, не стоит мешать, пойду позади.
Я замечаю, что далеко отстал. Четыре фигурки там, впереди, становятся совсем крошечными. Убыстряю шаги, у меня от пыли слезятся глаза, становится трудно дышать. И с беспокойством убеждаюсь, что не догоняю их, а все больше отстаю. И еще, вижу я, придется обходить подножие горы, высокой и пологой, симметричный контур которой подобен классической линии гауссовой кривой. Но тут же я, себе в успокоение, вижу еще, что дорога, по которой удаляются фигурки, огибает гору по большой дуге, уходящей влево, а я могу пойти по более спрямленному пути — по тропе, сходящейся с их дорогой почти у самой горы. Я уверен, что догоню их там! И я беру правее.