Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 40)

В комнату заглянула Катя с чашкой в руках и поинтересовалась, что случилось и почему Димка проснулся.

— Кажется, у нас тут небольшая авария, — проговорил я, принюхавшись.

Потом подошёл к пеленальному столу и уложил Димку на расстеленную клеёнку. Тот тут же недовольно закряхтел, зашевелил ногами и недовольно посмотрел на меня, будто я лично устроил ему все жизненные неудобства разом.

— Так, — проговорил я вполголоса, разворачивая верхнюю пелёнку. — Сейчас разберёмся, что у нас тут за происшествие.

Под ней быстро обнаружился мокрый марлевый подгузник, а заодно и ещё один неприятный сюрприз. Катя, прислонившись плечом к косяку, молча наблюдала за мной поверх края чашки.

Я аккуратно убрал мокрую пелёнку, отложил её в сторону, потом взял чистую марлю. Опыт у меня имелся, поэтому проблем не возникло.

Осторожно протёр, потом взял новый марлевый подгузник, сложенный заранее. Подвёл его под спину, расправил, подтянул края. Далее последовала очередь сухой пелёнки. Затем уже всё остальное: подвернуть, расправить, подоткнуть так, чтобы держалось, но не жало.

Димка при этом пару раз возмущённо дрыгнул ногой, один раз выдал недовольное кряхтение и под конец решил, что в целом происходящее ему не нравится, но истерики пока не заслуживает.

— Вот и всё, — проговорил я, добавляя последний штрих. — А ты шум поднял.

Я взял его на руки и легко качнул, проверяя, не давит ли где и не сбилось ли чего. Димка, к моему глубокому удовлетворению, почти сразу притих и уткнулся щекой мне в грудь.

Катя поставила чашку на стол и подошла ближе. Посмотрела сначала на ребёнка, потом на меня.

— Как у тебя здорово получается, — сказала она негромко. — Я вот до сих пор никак не могу приноровиться. Вроде всё просто, а начинаю — и то складка не там, то слишком туго, то он вертится, и я теряюсь.

Она замолчала, опустила взгляд и добавила уже совсем тихо:

— Наверное, я плохая мать, раз даже с этим толком справиться не могу.

Я посмотрел на неё и свободной рукой притянул к себе. Чмокнул в висок.

— Глупости, — сказал я. — Ты чудесная мать.

Катя только качнула головой, но я не дал ей сказать очередную ерунду в этом же духе.

— Это первый ребёнок, Кать. Первый. Конечно, мы оба будем ошибаться. И путаться будем. И уставать. И злиться иногда тоже. Это нормально.

Она молчала, а я продолжил уже мягче:

— А у меня так ловко выходит не потому, что я какой-то особенный. Просто в детстве рядом было много девчонок, которые в дочки-матери играли без конца. Я насмотрелся.

Это была, в общем-то, правда. В приюте, в котором я рос, девочки, считай, только в это и играли. Только уточнять это я, по понятным причинам, не буду.

— Мне с тобой очень повезло, — сказала Катя и посмотрела на сына. — Я точно знаю, что, если что-то случится, ты всё решишь. Даже вот такое, — она взглядом указала на пелёнку.

— Даже не сомневайся, — проговорил я и улыбнулся. — У нас есть кому бухтеть и возмущаться. И то, ему по возрасту положено.

Я глянул на Димку. Тот уже снова начал засыпать, будто и не было никакой катастрофы с мокрыми пелёнками минуту назад.

Катя осторожно погладила его по щеке.

— Давай его мне. Покормлю и уложу, а ты иди отдыхай.

Я передал ей сына и ещё несколько секунд смотрел, как она устраивается с ним в кресле, и думал о том, что эти мгновения — роскошь. Потому что дальше таких вечеров будет мало.

И действительно, через несколько дней после поездки в ЕККП нашу тройку увезли на выезд без конкретных объяснений. Сказали, что будем работать по новой схеме стыковки, которую только-только собрали под полёт на Луну. Уже по одной этой формулировке стало понятно, что дело будет непростое.

На месте нас повели не в класс и не на обычный стенд, а в длинный ангар, где в полумраке стояла кабина тренажёра. С виду ничего особенного, на такие я уже насмотрелся. Но внутри всё оказалось несколько иначе.

— Схема такая, — проговорил инженер, который встретил нас, постучав карандашом по планшету. — Автоматика доводит вас до зоны сближения. Дальше мы её убираем, и остаётся ручная работа. Вводные будем давать с задержкой. Картинка тоже будет не идеальная. Посмотрим, как вы приноровитесь.

Он ещё что-то говорил про временные окна, про согласование движений, про новый режим индикации, но суть я уловил практически сразу. И это была полезная тренировка, потому что в реальном полёте никто не поднесёт корабль к стыковочному узлу на блюдечке. Последние метры всё равно придётся проделать руками.

Мы расселись по местам. Юрий — на командирском. Я рядом. Волынов — на контроле параметров и дубле. Задача была простой только на словах. Нам нужно было вывести корабль к цели, выровнять его относительно оси, погасить лишнюю относительную скорость и подвести так, чтобы узлы сошлись без удара и перекоса.

И хоть я проделывал подобное не первый раз, но стыковка — это не просто «встретились и щёлк», а длинная, нервная работа на очень коротких расстояниях.

Пока автоматика ведёт, ещё жить можно. Она считает быстрее человека, не нервничает и не спешит. Но как только её убирают, всё сразу становится куда сложнее. Перед тобой оказывается не «корабль» в полном смысле слова, а огни, тёмный силуэт и собственные ощущения, которые на короткой дистанции обманывают сильнее, чем хотелось бы.

Цель может казаться почти неподвижной, а на деле вы в этот момент уже ползёте друг к другу со скоростью, которой достаточно, чтобы вместо стыковки получить хороший, сочный удар в узел. А там уже никто не даст гарантии, что не поведёт корпус, не заклинит механизм, не уйдёт герметичность и не придётся потом болтаться рядом с нужным тебе кораблём, не имея возможности к нему пристыковаться.

Первый прогон вышел дрянной.

Автоматика довела нас как положено. Потом инструктор врубил вводную и снял её раньше срока. Картинка на экране была тусклой, цель висела чуть с перекосом, а данные по каналу шли так, будто кто-то их жевал по дороге.

— Ручной, — коротко скомандовал инженер.

Юрий взял управление на себя.

Я смотрел на цель и докладывал то, что видел. Волынов озвучивал свои параметры. Поначалу всё шло терпимо. Потом полезла боковая ошибка. Небольшая, но, если прозевать её, то ближе к узлу она станет настоящей проблемой. Потому что на короткой дистанции любое поперечное смещение приходится гасить очень мягко. Рывком его не уберёшь. Рывком ты только раскачаешь корабль, и тогда вместо аккуратного сближения начнётся возня: нос пошёл не туда, ось поползла, относительная скорость пляшет, а времени всё меньше.

— Боковое растёт, — сказал я.

— Вижу, — ответил Юрий.

Он начал убирать смещение, но картинка на экране вела себя скверно. Цель вроде бы шла обратно в ось, а потом снова уходила. Так бывает, когда глаз уже не успевает толком оценивать расстояние и начинает обманывать.

— Скорость великовата, — сухо добавил Волынов.

Юрий чуть прибрал ход, и мы потеряли темп.

Цель как будто подвисла. Мы начали её «ловить», а это уже плохой признак. Корабль на ручном управлении не ловят, его ведут. Пока ты его ведёшь — всё под контролем. Как только начинаешь ловить, значит, уже запоздал.

Инженер снял прогон раньше стыковки.

— Стоп, — сказал он, и мы остановились.

Разбор был короткий, но неприятный.

— Вы на неё навалились, — принялся объяснять нам инженер, не повышая голоса. — Командир начал исправлять смещение с опозданием, остальные не дали ему нормального ритма. Один торопится с докладом, второй слишком поздно поджимает скорость. В итоге корабль уже не шёл, а дёргался. На настоящей стыковке это чем кончится? Правильно. Либо ударом в узел, либо уходом в сторону с перерасходом топлива на повторный заход. А в нашем случае повторный заход — это плохо, потому что неизвестно, хватит ли вам потом запаса вернуться.

Возражений у нас не нашлось, говорил он всё правильно. Во время миссии любая ошибка при стыковке — это не просто стыд и разбор в кабинете. Если ЛК вернётся с поверхности, а к ЛОК нормально не пристыкуешься, то дальше вариантов немного. На Земле можно перенести задачу, дать второй сеанс, пересчитать. Там — нет.

После разбора нас снова загнали в кабину.

На втором прогоне мы учли ошибки первого. Юрий больше не ждал явного перекоса и начинал гасить смещение при первых признаках — едва уловимом дрожании цели на экране.

Я стал передавать данные короче и чётче. Например, говорил что-то вроде: «Боковое +0,3, растёт», «Скорость 0,8, стабильна». В общем, следил за тем, чтобы мои доклады не накладывались на команды командира.

Волынов, уловив новый темп, заранее готовил параметры для следующего этапа и подавал их в паузах между моими сообщениями.

Но картинка на экране всё ещё подводила: цель мерцала, данные скакали, словно кто-то нарочно вводил помехи. Мы справились, но с трудом — инструктор отметил задержку в реакции на финальном сближении и велел «убрать паузы в цепочке управления».

К третьему прогону мы выработали систему сигналов. Короткий кивок Юрия означал «вижу, работаю», мой жест рукой подразумевал «контроль оси», фраза Волынова «параметры в норме» давала зелёный свет для следующего шага.

Это сработало. Корабль подошёл к цели без рывков, а касание вышло почти незаметным. На этот раз был лишь лёгкий толчок, зафиксированный датчиками.

— Ну вот, уже похоже на работу экипажа, — бросил инженер, впервые за день улыбнувшись. — Так держать. Осталось отработать финальный участок — и будет приемлемо.