Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 34)

— Именно, — подтвердил Королёв. — После успешного прилунения можно будет переходить от общей готовности к конкретной дате.

Один из присутствующих представителей КБ, до этого молчавший, негромко заметил:

— Есть один момент, о котором хотелось бы поговорить.

Все взгляды скрестились на нём. Керимов жестом предложил ему продолжить.

— Мы слишком долго молчим. У нас давно не было громких запусков, о которых говорили бы открыто. А конкуренты свои успехи раздувают на весь мир, через прессу, радио и чёрт знает что ещё. Со стороны складывается впечатление, будто мы уже проиграли гонку.

Керимов посмотрел на него без выражения, хотя внимательный наблюдатель, коим был Ершов, заметил, что на самом деле вопрос ему пришёлся по душе.

— Вы предлагаете ослабить режим секретности? — предположил он.

— Частично, — ответил тот. — Не во всём, конечно. Но хотя бы в том объёме, который позволил бы показать всем, что работа идёт, и идёт она не абы как. Иначе мы сами отдаём инициативу в чужие руки.

— А потом что? — сухо спросил Каманин. — Начнём радостно выкладывать всё, что делаем? Чтобы завтра это читали не только обычные люди, но и те, кому это читать совсем не положено?

— Речь идёт не о том, чтобы выкладывать всё, — возразил собеседник. — Речь о том, чтобы не создавать у людей ощущения пустоты. Когда у нас тишина, а у них каждый шаг освещён и раскручен, это работает не в нашу пользу.

— Зато когда у нас тишина, у нас и утечек меньше, — заметил второй представитель КБ.

— И слухов больше, — отрезал первый.

Керимов слушал молча, пока разговор не набрал силу. Спор пошёл предсказуемый, он такие каждый раз слышит в этом кабинете. Такие уж тут люди собираются — хлебом не корми, а поспорить дай. Одни начали говорить о важности политического и психологического эффекта, другие завели речь о рисках разглашения, о цене лишней публичности и о том, что космическая программа не театральная афиша.

Королёв в какой-то момент устало сдвинул бумаги в сторону и проговорил:

— Обе стороны по-своему правы. Полностью распахивать двери и показывать внутрянку нельзя. Но и делать вид, будто ничего не происходит, — тоже ошибка. Если мы работаем на благо страны, то страна должна видеть хотя бы результат этой работы.

Каманин посмотрел на него и нехотя кивнул.

— В разумных пределах, — сказал он. — Ключевые слова именно эти.

Керимов сцепил пальцы и подвёл итог:

— Хорошо. Вопрос о допустимом ослаблении режима секретности и новой подаче информации наверх донесём. Решать это не нам, но аргументы подготовим. С плюсами, минусами и границами допустимого.

Он постучал ногтем по столу и тут же вернул разговор к главной теме.

— С датой мы разобрались, — сказал Керимов. — Что по экипажам?

Сергей Павлович смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Кандидаты есть, — проговорил он. — По основному составу и дублёрам мы практически определились. Остаётся проверить ещё несколько нюансов: сработанность, окончательную компоновку, медицину и отдельные технические моменты. После этого можно будет переходить к более предметной работе уже с основным экипажем и дублёрами.

Керимов внимательно посмотрел на него, затем на Каманина, потом на Громова-старшего. Не найдя на их лицах желания возразить, он радостно хлопнул в ладони.

— На этом и решим, — сказал он. — Дату запуска беспилотного аппарата утверждаем. Вопрос по допустимому ослаблению секретности наверх выносим. По экипажам не тянем. Аппарат должен сесть. Если сядет без накладок — после этого назначим дату полёта на Луну.

Он обвёл всех взглядом.

— Всё. Работайте, товарищи.

На этот раз никто не стал спорить. Все и так понимали важность грядущих событий. Если до этого время и так неслось быстро, то сейчас всё должно ускориться вдвое, если не больше. А значит, время на пустую болтовню и сомнения прошло.

Я вышел из родильного отделения с ощущением, будто у меня гору с плеч сняли.

Катя жива. Ребёнок тоже. И пусть меня к ним по правилам не пустили, но этого было достаточно, чтобы мир перестал шататься под ногами.

Домой я сразу всё же не пошёл, решил прогуляться. После всего произошедшего в голове было тесно от мыслей, и мне необходимо было некоторое время побыть на свежем воздухе, чтобы дать организму прийти в себя.

К тому моменту, когда я всё-таки добрался до квартиры, в окнах уже везде горел свет.

Дом встретил меня непривычной тишиной. Не так я себе представлял возвращение. Сейчас остро ощущалось отсутствие Кати. Не хватало её голоса, шагов, книг на столе, её привычки оставлять кружку где попало.

Я постоял посреди комнаты, не снимая куртки, и вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Мальчик. У меня родился сын. Вроде и ждали, и готовились, а всё равно не верится.

В ту ночь я почти не спал.

И вовсе не из-за отсутствия сна. Наоборот, вырубиться должен был ещё на пути к кровати. Просто слишком много всего произошло, и мозг упрямо не хотел отпускать меня в страну снов.

Наутро я был в роддоме одним из первых.

Меня, разумеется, никуда дальше приёмного коридора не пустили. И Катю с ребёнком ко мне, конечно, не вывели.

Зато через сестру передали, что ночь прошла спокойно, температура у Кати нормальная, давление держится в пределах, а мальчика продолжают наблюдать особенно внимательно, но состояние у него уже лучше, чем сразу после родов.

Я выдохнул и только тогда понял, что всё это время стоял, будто на докладе у начальства: спина прямая, пальцы в кулак, челюсть сведена.

— Передачу будете оставлять? — спросила сестра.

Я кивнул и передал сумку, которую приготовил с вечера.

С этого момента жизнь распалась на две половины.

В одной половине был роддом. Я приходил туда утром и вечером после тренировок, тащил что-нибудь нужное и вылавливал кого-нибудь из персонала, чтобы услышать пару свежих новостей о состоянии моих.

Во второй половине была подготовка.

Её никто не собирался ставить на паузу из-за того, что у лейтенанта Громова в личной жизни наконец случилось нечто важнее тренажёров. Нас гоняли по-прежнему плотно, а местами даже плотнее. И я, честно говоря, был за это благодарен. Работа не оставляла слишком много места для лишних мыслей, и время не тянулось долго.

Через несколько дней Катю я всё-таки увидел.

Одна из сестёр, видимо сжалившись, кивнула мне на окно бокового коридора и сказала:

— Стойте здесь.

Я и стоял.

Через пару минут в глубине окна показалась Катя. Бледная, похудевшая, в больничном халате, с косынкой, повязанной кое-как. Но она улыбалась.

Она подошла ближе, хотя стекло и расстояние всё равно оставляли между нами целую пропасть. Рядом с ней мелькнула медсестра, что-то сказала, и Катя подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Я повторил тот же жест со своей стороны.

Глупо, наверное.

Но в тот момент это было единственное, что вообще можно было сделать.

Сына мне тогда не показали, но Катя знаками показала, что с ребёнком всё хорошо. Я кивнул. Потом она что-то спросила. Я не услышал, поэтому она повторила медленнее, и я прочёл по губам: «Ты ел?» Я даже рассмеялся.

Вот ведь. Чуть с того света не вернулась, а всё туда же.

Показал ей большой палец. Она покачала головой, будто всё равно не поверила. Потом медсестра тронула её за локоть, и Катя ушла.

Я ещё немного постоял у окна, а потом отправился домой.

Прошло ещё двое суток, я успел войти в привычный режим и уже перестал вспоминать о случившемся, но оно напомнило о себе само.

Ершов нашёл меня сам.

Был уже вечер, когда он появился. Я вышел из корпуса, думая только о том, успею ли заскочить к Кате до отбоя, когда услышал сзади знакомое:

— Товарищ молодой отец.

Я обернулся.

Он стоял в плаще, чуть сутулясь, с кривым намёком на улыбку, который у него заменял полноценную доброжелательность.