Феликс Кресс – Космонавт. Том 5 (страница 35)
— Александр Арнольдович, — сказал я. — Какими судьбами?
— Теми самыми, — ответил он. — Есть пять минут?
— Для вас — да.
— Не ври, — поморщился он. — У тебя сейчас пять минут для всех одинаковые.
Я хмыкнул.
Отошли мы, как и в прошлый раз, туда, где меньше людей и меньше шансов, что чьи-нибудь уши внезапно окажутся длиннее положенного.
Против обыкновения Ершов закурил не сразу. Сначала просто посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, насколько я вообще сейчас в состоянии воспринимать что-то кроме слова «роддом».
— Ну как они? — спросил он.
— Живы. Полежат ещё. Но уже лучше.
Он кивнул.
— Это хорошо. Поздравляю тебя.
— Благодарю.
На этом обмен любезностями закончился, и он перешёл к настоящей причине, по которой решил пожаловать в Звёздный. Он сделал первую затяжку, выдохнул дым в сторону и заговорил:
— Подтвердилось. Версия с вредительством уже не версия. Подробности тебе знать пока не положено. И не потому, что я вредный. Просто там слишком много гнили полезло наружу. В том числе на высоких уровнях.
Я медленно выдохнул.
— Понял.
— Ничего ты ещё не понял, — покачал головой Ершов. — Но это и не требуется. От тебя сейчас нужно другое.
— Что именно?
— Ничего не болтать. Ни друзьям, ни жене, ни тем более в курилке после тренажёра.
— Я не курю.
— Не суть, ты понял, о чём я.
Я кивнул, а он снова затянулся.
— И ещё. То, что вы с Гагариным тогда сели, очень многим испортило настроение. Так что я бы на твоём месте пока не расслаблялся.
Я усмехнулся без веселья.
— Расслабишься тут.
— Тоже верно.
Мимо нас прошла группа людей, поэтому пришлось прервать нашу беседу.
— Что дальше? — спросил я, когда мы снова оказались одни.
— Дальше мы работаем, — сказал Ершов. — А ты тренируешься, ездишь в роддом и изображаешь из себя человека, которого волнуют только две вещи: жена с ребёнком и график подготовки.
— А меня, по-вашему, волнует что-то ещё?
Он покосился на меня.
— Тебя сейчас волнует слишком многое. И это видно.
Мы помолчали.
Потом он вдруг спросил:
— Имя выбрали?
Я аж не сразу понял, о чём он.
— Ещё не оформили.
— Я не про бумажку, — махнул он рукой. — Я про имя.
— Дмитрий, — ответил я после короткой паузы. — Скорее всего, Дмитрий.
Ершов с притворством вздохнул и покачал головой с видом великой скорби.
— Эх, а я надеялся на Александра.
Он отбросил окурок, растёр носком ботинка и уже совсем другим, деловым тоном сказал:
— Всё. Беги в свой роддом. А мне ещё есть чем заняться.
Я кивнул.
— Благодарю за новости.
— Рано благодарить пока, — пожал плечами Ершов. Потом помолчал и добавил: — Но за пацана рад. И за вас с женой. Будьте здоровы.
Сказав это, он ушёл, как уходил всегда: быстро, без прощальных жестов и без желания продолжать разговор дольше необходимого.
На выписку я пришёл раньше времени. С цветами, всё как положено. У входа толпились такие же мужья, как и я, которые ждали своих.
Когда Катю наконец вывели, я сначала увидел не её, а свёрток у неё на руках.
Белый. Слишком маленький.
Настолько маленький, что у меня внутри всё сжалось. Только потом уже разглядел саму Катю.
Она подошла ко мне и тихо сказала:
— Ну вот. Принимай.
И протянула мне сына.
Я подхватил его неуклюже, слишком осторожно, будто впервые. Сердце радостно застучало в ускоренном темпе.
Катя, конечно, сразу это заметила.
— Не бойся, — сказала она с еле заметной улыбкой. — Он не хрустальный.
— Я и не боюсь, — я оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. — Просто он такой кроха.
Она тихо рассмеялась.
Я снова посмотрел на свёрток в своих руках.
Из-под края одеяла торчал крошечный нос и сжатый кулачок. Всё остальное пока терялось в ткани, лентах и моём собственном ошалевшем состоянии.
— Привет, Димка, — сказал я едва слышно.
Формально на бумаге он ещё не был Дмитрием. До ЗАГСа мы доберёмся позже. Но в этот момент мне стало совершенно ясно, что передо мной именно Дмитрий Сергеевич и никак иначе.
Катя услышала, как я его назвал, и ничего не возразила. Ну да, это был один из первых вариантов, на которых мы с ней останавливались.
С появлением в доме Кати и Димки всё сразу стало другим. Квартира наполнилась жизнью и перестала быть квартирой двух взрослых людей. В нашу жизнь вошли осторожные шаги и шёпот, чтобы не разбудить сына, которого с трудом уложили спать.