Феликс Гущян – Не оглядывайся назад (страница 4)

— Например?

— Например, понять, живу ли я той жизнью, которой действительно хочу. Определить, каким я хочу видеть себя через несколько лет. Прежняя жизнь становится всё менее привлекательной, и в этом нет ничего предосудительного. Нужно выстроить будущее так, чтобы избавиться от унаследованных комплексов, не сожалеть об упущенном.

Иначе трудно достичь душевного удовлетворения.

— Звучит убедительно. Но, если честно, у вас, кажется, нет причин для таких размышлений. Вы успешны, уверены в себе, наверняка любимы и уважаемы.

Бен усмехнулся:

— У каждого есть слабости и проблемы, которые не всегда заметны окружающим. Но, возможно, вы правы… Может, всё это просто результат того, что с опытом начинаешь объективнее понимать себя, глубже заглядывать в свой внутренний мир. Хочется рискнуть, отпустить то, с чем слишком долго жил, и обрести то, что действительно важно… в лучшем своём представлении.

— Вам можно только позавидовать, Бен! Как же вы ответственно подходите к своей жизни! Мне подобное отношение, к сожалению, незнакомо. А вы ведь правы — нельзя жить на автопилоте, даже если такая жизнь кажется беззаботно привычной. Я всегда думала, что жизнь невозможно спланировать, и задавалась вопросом: существуют ли такие люди, которые действуют строго по намерению, не считаясь с влиянием обстоятельств и непредвиденных мелочей? Неужели я встретила такого? — звонко рассмеялась она, слегка откинувшись назад, словно желая рассмотреть этот редкий экземпляр со стороны — А я вот считаю, что нами управляет закон случайностей. И никакая цель не может быть достигнута без «позволения» этой случайности.

— Хорошо сказано! — улыбнулся Бен. — Но если полагаться только на волшебство случайности, желаемых перемен не добиться. Да и разве мы знаем, какие события, вызванные нашими действиями, действительно способны повлиять на нашу жизнь? Чаще всего малозначительные события кажутся нам спонтанными, несущественными, однако со временем обретают судьбоносное значение. Жизнь прекрасна и непредсказуема, если ты стремишься жить на своих условиях. Такой подход, правда, может запутать божий промысел, если он не по Его воле.

Оба засмеялись.

Затем Милена неожиданно спросила:

— Как вы относитесь к религии? Считаете себя верующим?

По её выражению лица можно было догадаться, что она ждала неординарного ответа.

— А если серьёзно, для меня это не так уж важно. Умение понимать человека и верить в него — куда существеннее. Ведь любовь к Богу рождается из простой любви к ближнему, не так ли?

— Оригинальный способ ухода от прямого ответа!

— Почему же? Настоящая вера проявляется не в громких признаниях, не в походах в церковь по воскресеньям и не в механическом выполнении ритуалов. Она — в способности реально любить и заботиться о тех, кто рядом. Верить в Бога — значит видеть Его в людях, проявляя к ним внимание, добросердечие, заботу. Так что я на верном пути, — рассмеялся Бен, дружески подмигнув ей.

— С этим трудно поспорить, — кивнула Милена. — «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Однако мы видим на каждом шагу проявления безразличия и равнодушия. Этот человеческие пороки, как мне кажется, только усугубляются. Социальные сети создают иллюзию общения без реальной эмпатии и духовности. А сколько там злословия, сквернословия… Казалось бы, современная жизнь стала легче, а вот озлобленности меньше не становится.

— К сожалению, так. Жажда успеха, ставшая главной ценностью современного человека, вытесняет из нас эмпатию и отзывчивость. Особенно это заметно в наши дни. Войны вскрывают низкий уровень сострадательности в обществах. Поток информации о бедствиях, трагедиях и человеческих страданиях становится настолько бесконечным, что притупляет наши ценные качества — сочувствие, доброту, справедливость…

— Хотя именно эти качества, несмотря на беспрерывные кровопролитные войны, спасают человечество, если не от полного исчезновения, то от духовной деградации, — заметила она.

— Да, спасали и продолжают спасать, но этого недостаточно. Сможем ли мы наконец осознать, что каждая человеческая жизнь — это целый мир? Пока цена жизни остаётся низкой, мы будем относиться к судьбе каждого как к статистике.

— Одно дело — война. Там психика раскалена, люди доведены до крайней черты. Но ведь даже в мирное время порой близкие не могут любить или уважать друг друга, если кто‑то оказался успешнее или удачливее. Ревность, зависть… Взамен доброжелательным отношениям приходит завуалированная враждебность, лицемерие. Это какой‑то бич!

Она на мгновение замолчала, затем с лёгкой усмешкой добавила:

— Впрочем, не будем об этом. По опыту знаю: после откровенных разговоров о морали остаётся какое‑то странное ощущение… Будто фальшь просачивается сквозь собственные слова. Слишком ответственно говорить о морали. Никто из нас не исключение. Не будем.

— Да, есть такое, — согласился Бен и с одобрением посмотрел на неё.

Милена призадумалась. Затем, спустя минуту, неожиданно спросила:

— У вас есть ответ на такой вопрос: почему многим приятны чужие страдания?

Бен напрягся. «Почему именно этот вопрос? Может, она решила, что я из тех, кто получает удовольствие от чужой боли? Какая глупость! Знала бы она, что подобный вопрос я сам задавал себе полвека назад, когда…» Он прервал эту мысль.

— Неожиданный вопрос… Он из случайно выбранных или действительно актуален для вас?

— Ха-ха! А разве он для вас не актуален? — лукаво посмотрела она на него.

Бен почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло. Да, этот вопрос был ему до боли знаком.

— Полагая, что передо мной умная женщина с проницательностью ясновидящей, скажу прямо — да, актуален.

Милена чуть наклонила голову и, не спуская с него глаз, поднесла стаканчик с виски к губам.

— Ну так? — кокетливо спросила она.

— У каждого свои причины. Вы слышали термин «шаденфройде»? Сам недавно наткнулся на него.

— Нет, конечно, не слышала. Забавно звучит, — засмеялась она, её глаза засверкали изумрудом.

— Это означает злорадство, удовольствие от чужих неудач. Сплетни — тому яркий пример. Для одних чужие неудачи — способ приподнять собственную самооценку, для других — ощущение восстановленной социальной справедливости. Но мне кажется, в этом чувстве есть и нечто глубже — неосознанное напоминание, что никто не застрахован от ударов судьбы. Иногда можно заметить — скажем, на похоронах — людей, которые выглядят неприкрыто равнодушными. Будто присутствуют по обязанности, просто чтобы «отметиться». В такие моменты человек, кажется, испытывает странную, стыдливо прячущуюся благодарность за то, что он сам ещё жив.

Это чувство, как ни парадоксально, может быть вовсе не жестоким, а… защитным. Способ справиться с тревогой, с уязвимостью, с осознанием своей смертности.

Мы редко признаём в себе такие эмоции — они кажутся почти кощунственными. Но, может быть, именно потому что они так глубоко прячутся, их труднее всего осуждать.

— Сложно не согласиться с вами и с тем, кто дал этому определение. Думаю, в этом есть доля правды. Я и сама порой замечала что‑то подобное. Все мы грешны в этом. А теперь давайте о чём‑нибудь хорошем. Хватит о грустном, расскажите лучше что‑то примечательное из своей жизни.

Бен надменно усмехнулся, глядя спутнице в глаза с лёгким вызовом:

— А как насчёт суверенности моего личного пространства?

— Вас это не касается. Вы опытный мужчина, или, как вы описали себя, — зрелый человек, проживший достаточно лет и имеющий выдержку. Должны уметь делиться, — улыбнулась Милена.

Бен рассмеялся, почувствовав, как виски ещё больше расслабляет его. Он взглянул на неё с теплом и неожиданно для себя заговорил:

— Чтобы не казаться моралистом ни в ваших, ни в своих глазах, признаюсь: долгое время я просто игнорировал просьбы о помощи, проходил мимо историй больных детей, не откликаясь на них. Перелистывал такие посты или отвлекался на что‑то другое, убеждая себя, что это не моё дело, понимая втайне, что явно лукавлю. Но однажды я осознал, что поступаю вопреки своему желанию — ведь мне действительно хотелось помочь. Особенно детям. Это не их вина, что они оказались в бедственном положении или в детских домах. Они — жертвы обстоятельств, чужих решений, ошибок взрослых. Я начал читать их истории, пытался понять, как они попадают в такие ситуации. Статистика и факты потрясли меня. Тогда я решил взять под опеку тех, чьи семьи разрушились по схожим причинам. Для меня это стало своего рода искуплением. Я вдруг испытал нечто новое… будто в душе зародилось что‑то светлое, возвышенное. Тогда я понял: ничто так не облагораживает душу, как забота о тех, кто нуждается в тебе, особенно о детях и стариках. И, что важно, для этого не нужна их благодарность.

Он на секунду замолчал, вспоминая что‑то дорогое, затем продолжил:

— Когда меня одолевает чувство пустоты, я открываю папку с их фотографиями или перечитываю их письма. Иногда читаю их вслух, как будто стараюсь вновь ощутить тот момент, когда решил стать частью их жизни. Эти письма возвращают мне чувство привязанности, делают мою жизнь наполненной. Некоторые из них уже стали студентами, их успехи приносят мне гордость. Но больше всего меня тронуло письмо одной индийской девочки. Она написала: «Я никогда не произносила слово «папа». Для меня оно всегда было пустым звуком. Но, чувствуя вашу заботу обо мне, я поняла: вы стали для меня тем, кого я хотела бы так назвать. Вы — мой настоящий отец, который заботится обо мне больше, чем кто‑либо на этом свете».