Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 60)

Со смертью Бакстера Стволы попытались укрепить свои позиции в Джаспере, и Линия попыталась отвоевать его обратно. Все это не заняло и недели.

Большая часть войск Линии на Территории все еще находилась у Джунипера, но линейные перевозили солдат и технику в Джаспер все лето. Наутро второго дня после того, как Алая Джен и Джим Дарк ограбили банк и раздали трофеи толпе, на Джассе, как раз в месте, куда выходили окна Сената, из алеющей на закате воды всплыло два подводных аппарата. Из каждого ТПА вылезло по дюжине линейных, прыгнувших на мостки сенатского причала. От него через находившуюся за зданием лужайку линейные бросились к Сенату и вышибли его задние двери – у них есть для этого специальное устройство, которое я никогда не видел в действии и знаю только по кодовому названию. В коридорах Сената закипело сражение, в ходе которого застрелили еще нескольких полицейских, а шальные пули разбили бы бог знает сколько мраморных бюстов почтенных усопших сенаторов, прежде чем на ТПА заработали шумовые установки, утихомирившие всю улицу. Линейные заняли Сенат, спустив городские флаги и стащив с крыши медного быка. На следующее утро, пока между Сенатом и башней Бакстера сновали косяки винтолетов, офицер по имени мистер Лайм вышел на ступени Сената и зачитал постановление, в котором говорилось, что Линия была вынуждена атаковать, чтобы защитить свои владения в Джаспере и сам Джаспер от окончательного погружения в хаос.

Мистера Уотта к тому моменту уже расстреляли в наказание за смерть мистера Бакстера. Ему на смену пришел мистер Нолт.

Город разделился на три части – географически и идеологически. Кто-то был за линейных, кто-то – за Джен и Дарка, а кто-то – за Джаспер и против всех. Линейные удерживали Фенимор, шайка Джен и Дарка окопалась в Ху Лае и на утесах, а настроенные нейтрально держались везде, где могли.

Мистер Нолт пришел ко мне в камеру. Внешне он ничем не отличался от остальных линейных.

– Я не буду подписывать вашу чертову бумагу, – заявил я.

Мистер Нолт жестом отмел мои слова.

– Этот этап уже в прошлом, – усмехнулся он.

Признаюсь, что его слова меня напугали, я даже хотел заголосить: «Нет, я передумал, я буду на вас работать». Я подавил этот первобытный инстинкт и вместо этого спросил:

– Где она?

Мистер Нолт не ответил и подошел так близко, что до меня донесся запах застарелого пота, исходивший от его воротничка.

– Значит, это вы, – сказал он. – На вид так себе.

– По правде сказать, я и чувствую себя сейчас так себе.

– Что ж, вы нам нужны, мне это не нравится, но нужны. Так что пора побриться, почистить ботинки и почаще улыбаться, Рэнсом. А иначе…

– Чему мне улыбаться? Я спрашиваю, офицер, что происходит в городе?

Они не потрудились сообщить мне последнюю политическую сводку, так что я ни о чем не знал.

– Бои, – сказал мистер Нолт и начал расхаживать из стороны в сторону. – Конец уже близок. Вопрос времени. Джаспер будет нашим – не то чтобы нам была нужна эта чертова клоака, но мы отвоюем его, как всегда. Исход боев не имеет значения. У нас больше солдат и сырья, на нашей стороне история. Ясно? Через год на этом месте будет станция, и сюда будут ездить Локомотивы. Теперь слушайте.

– Где Адела?

– Того, что мне в вас не нравится, мистер Рэнсом, на целый архив хватит. Ясно? Но дело в том, что вы нам нужны. Войны выигрывают с помощью организации и идеологии. Должны выигрывать. Ясно? А с прошлого года после этой истории с Кридмуром мы думаем о людишках. Вроде Кридмура, или генерала, или вас с вашей идиотской ухмылкой, Рэнсом. Я думаю, что дело в Племени – но это не важно, ясно? Важно то, что вы нам нужны. Мы можем взять город, но он будет продолжать бороться, не захочет смириться с нашим присутствием, а этого мы не можем себе позволить из-за того, что творится в Джунипере, в Дельтах, на Краю – механизм заедает, а нам нужна преемственность. Человеческое лицо. Чтоб смазать шестеренки, ясно?

– Не ясно, офицер. Похоже, я вас понимаю не больше, чем вы меня.

– Я имею в виду, и это приказ самих Локомотивов, которые вас приметили, несчастный вы болван, что, перед тем как умереть от долгой тяжелой болезни, мистер Бакстер так впечатлился вашими упорством, хваткой и преданностью Джасперу, что согласился забыть прошлое и самолично назвал вас своим преемником.

Мне нечего было на это ответить. На самом деле я был в таком изумлении, что вряд ли мог бы выдавить хоть слово.

– Повышеньице вам, ясно? Будете наследником всего предприятия. Порядок восстановлен. Все подчиняются правилам. Держатся вместе, чтобы пережить трудные времена. Ясно? Мы вас приоденем. Через два часа скажете речь в Сенате. Вам же ясно, Рэнсом?

Черт бы побрал этого мистера Нолта, он же задыхается.

Я знаю, что меня обвиняют в коллаборационизме, в том, что я продался, и прочее в том же духе. Не собираюсь сейчас оправдываться, так как за долгие годы я понял, что люди верят в то, что хотят, на этом и стоит мир. Не извиняйся, двигайся дальше. Скажу лишь, что не согласился, пока мистер Нолт не пригрозил мне жизнью Аделы и Мэй, и даже после этого я смирился со своей участью, только когда он заметил, что в случае моего отказа шансы на мирную передачу власти в Джаспере значительно снизятся, вероятность зверств и насилия, соответственно, вырастет. С математикой не поспоришь.

Мне выбрали одежду, написали речь и отвезли в Сенат на автомобиле. Как сказал мистер Нолт, мне нужно было лишь улыбаться. Я читал с листа и говорил, не слушая собственных слов, слишком занятый мыслями о том, как повернуть это неожиданное повышение в свою пользу, выступив противником Линии. Я был уверен, что что-нибудь придумаю.

Помню, как я запнулся, читая что-то о долгом сотрудничестве между Джаспером и Трестом Бакстера, и оторвал глаза от бумаги. В зале было почти пусто, а большинство сенаторов выглядели так, словно находились здесь не вполне добровольно. Я спросил себя, что будет, если я порву написанную на листке речь и скажу сенаторам несколько слов о мистере Бакстере и Линии. Вряд ли что-то из сказанного будет им неизвестно, но на балконах сидели черкавшие что-то в блокнотах репортеры. Я спросил себя, что будет, призови я их бороться. У меня не было опыта в произнесении патриотических речей, но я думал, что мог бы быстро научиться.

Позади тихо кашлянул мистер Нолт, и я подумал об Аделе, где бы она ни была. Сенаторы смотрели себе под ноги или на стены – куда угодно, только не на меня.

Возможно, где-то в другом мире я бы отклонился от заготовленных слов и сказал то, что думал. Кто знает, как там все бы вышло. Возможно, когда-нибудь я об этом узнаю – иногда процесс Рэнсома разгоняется во всю мощь, и кажется, вот-вот прожжет дыру в другой мир, где можно увидеть, что могло бы пройти, а не то, что случилось на самом деле.

Повисшая тишина стала такой тяжелой, что я не выдержал.

«В другой раз», – сказал я себе. Будет момент получше. Если я только подожду, он мне обязательно предоставится.

Мне захотелось, чтобы рядом был мистер Карвер – он бы кивнул, покачал головой, сплюнул или выругался и придумал бы, что делать. Он, или Лив, или кто угодно.

Я кашлянул. Некоторые сенаторы вздрогнули. Я опустил глаза и вернулся к речи.

Когда я закончил, сенаторы медленно поднялись, словно их подталкивали в спины, и послушно мне захлопали.

В тот вечер мои надзиратели перевели меня из камеры в пентхаус мистера Бакстера.

Великолепная Амариллис умерла в Ху Лай в больнице миссии сестер Града Серебряного. К сожалению, новость об ее смерти не попала в газеты – мне известно о ней только потому, что мой друг, изобретатель мыла мистер Ланг, был с несчастной вместе.

Возможно, вы помните, что именно мистер Ланг отвез Амариллис в больницу, после того как ее ранили у башни Бакстера – как оказалось, в ногу, – после этого он много раз ее навещал. Любовь расцветает в самых странных обстоятельствах. Мистер Ланг сидел у изголовья Амариллис, и они говорили о его изобретениях и ее растущей славе, о том, как бросят Джаспер и начнут все сначала далеко на Юге. Когда шайка Джима Дарка захватила больницу, устроив там штаб-квартиру и выгнав монахинь, Амариллис осталась в постели, а мистер Ланг – с ней рядом. Шайка Дарка была именно такой, как можно представить: второпях собранные со всего города отпетые мерзавцы. Они не прогнали больных с коек на верхних этажах лишь из лени. Кормить они их и не думали. Заняв весь первый этаж, негодяи пили, строили планы и хвастались тем, что прославятся и подомнут под себя весь город. Они мучили лежачих больных – к счастью, мистер Ланг был с Амариллис и мог ее защитить. Закончилась еда, а затем лекарства. Мистер Ланг почти не спал. Его очки разбились в потасовке. Когда войска Линии квартал за кварталом окружили больницу, люди Дарка по очереди застрелились. Амариллис умерла, подхватив какую-то инфекцию. Мистер Ланг заверил меня, что она умерла во сне и что он был с ней рядом – ее последний зритель.

О больнице миссии сестер Града Серебряного можно написать рассказ, полный героизма и страданий, но пусть это сделает мистер Ланг. Он – герой этого рассказа, добрый, терпеливый, преданный и все в таком духе. Меня там не было. Ту неделю я провел в пентхаусе башни мистера Бакстера. Я расхаживал по нему, разговаривая сам с собой и все еще пытаясь повернуть ситуацию в свою пользу. Я не сразу признался себе, что ничего не могу придумать.