Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 57)

«Трибьюн» был первой газетой, задавшейся вопросом, сделаю ли я когда-нибудь обещанную бомбу. «Война подступает все ближе. Часы бьют полночь, а Джаспер бьется один». После этого настроения в обществе поменялись, и две-три неудачные недели не все, что мне вслед кричали на улице, можно было счесть дружелюбным. Женщина, впоследствии оказавшаяся овдовевшей беженкой, в знак протеста приковала себя к забору, как она думала, моей мастерской, но в действительности к ограде, окружавшей территорию Текстильной компании Ренсом – через «е», – никакого отношения ко мне не имеющей. Инвесторы начали требовать от меня объяснений. Мистер Карсон написал для своей газеты колонку о лихорадке девяносто первого и о том, как на протяжении всей истории Запада честные люди ждали спасения от жуликов и шарлатанов, а силы зла тем временем делали свое черное дело. Написанный им текст чуть ли не сочился ядом. С тех пор я его простил.

Не знаю, приложили ли руку к перемене настроения в массах люди мистера Бакстера. Подозреваю, что да. Хуже того, мы с Аделой поссорились.

Лето близилось к концу. Мы стояли на мосту Рондела под легким дождем. У Аделы был зонтик, а у меня – нет. Я всегда говорил, что после крушения «Дамарис» промок на всю жизнь и какой-то дождичек мне нипочем. Мы смотрели вниз, на реку и на то место, где мы чуть было не подрались на дуэли и где увидели подводную лодку. Перед нами простиралась тускло-серая вода и больше ничего – в Джаспер больше не плавали корабли из Джунипера и Гибсона. Адела спросила, что я делаю сейчас и что буду делать дальше. Я сказал, что не хочу быть человеком, изготавливающим бомбы. Адела сказала, что выбора у меня не осталось. Я ответил, что это еще неизвестно, но я что-нибудь придумаю, а она сказала, что я уже не мальчик и это все не игрушки. Я обиделся и ответил, что она просто завидует моей славе. Адела, вспыхнув, прикусила язык, а потом развернулась и ушла. Я увидел только зонтик, влившийся в море своих собратьев. Я не попытался окликнуть девушку и извиниться. Это все, что я могу сказать о том разговоре.

Слава, похоже, сделала меня заносчивым и грубым человеком. Оказалось, что это происходит довольно быстро – так как перекипает котелок. В общем, после этого мы долго не виделись с Аделой.

Мне продолжали слать письма, и хотя лестных отзывов в них было все меньше, а угроз и проклятий все больше, что ж, это всегда могло измениться. Не знаю, как письма находили меня, где бы я ни был. В некоторых из них меня о чем-то просили, в некоторых обвиняли в мошенничестве, в некоторых сообщали, что помнят меня с Уайт-Рока или Края. После долгого ожидания я наконец-то получил письмо и от Мэй. В нем говорилось, что сестру забрали из ее религиозной общины в северной Территории и держали под арестом на станции Свод, и, хотя линейные были чужды религии, а их машины противны Господу, с ней хорошо обращались, и она молилась о том, чтобы я не впутал себя и ее в неприятности, из которых не смогу выпутаться, потому что она мне помочь не могла, а Господь, по-видимому, не желал.

На следующий день мне пришло письмо от мистера Бакстера – его единственное письмо. В нем говорилось лишь:

«Рэнсом. Вы готовы говорить?»

Мне пачками шли письма от других изобретателей – оказалось, что я далеко не первый, чье изобретение пытался присвоить Трест Бакстера. Мне писали изобретатели педальных летательных аппаратов, чудесных лекарств, движущихся картинок и т. п. – все они работали под угрозой исков со стороны мистера Бакстера, без права следовать своему призванию или называть свои изобретения своими. Большинство не вылезало из джасперских судов, кое-кто по девять-десять лет. Мистер Энджел Лэнгхорн из Дельт изобрел дождевую машину и целую математическую систему для описания облаков – судя по неровному почерку, его только что поразила молния из его молниепривода. Мистер Бэкман из Джаспера создал систему финансового страхования с нулевыми рисками. Мисс Флеминг придумала идеальный маятник. Мистер Ланг – совершенно новое мыло. Мистер Кэтчет изобрел новый пулемет, словно их и без того в мире было мало, но полет фантазии не остановить. Мисс Хэйзел Уорт вырастила чудесную спаржу, способную всходить в самых бесплодных неосвоенных землях Края, увеличивая тем самым урожай не помню во сколько раз. Кто-то из этих странных людей жил в Джаспере, другие писали мне из самых дальних уголков Территорий. Всех их сдавила загребущая рука мистера Бакстера. Линия, конечно, делает вещи и похуже, но мне это все равно не понравилось. В общем, страдальцы прослышали о моей славе и о том, что я ненадолго стал городским любимцем, так что сам мистер Бакстер меня побаивался, и, думаю, сделали меня своим предводителем. Бедняги искали у меня вдохновения, и я не хотел их разочаровывать. Я отвечал им длинными письмами, полными советов о том, как суметь настоять на своем, не сдаваться, упорствовать и бороться, и уверял, что будущее принадлежит мечтателям и вольнодумцам. Как-то раз я целую неделю только и делал, что отвечал на эти письма. Вот бы у меня были сейчас эти ответы – они были хорошо написаны, у меня, пожалуй, уже не осталось прежнего красноречия. Именно за письмом мистеру Энджелу Лэнгхорну меня впервые посетила идея о том, что всем вольнодумцам и мечтателям нужно покинуть Территорию, а вместе с ней мистера Бакстера с его деньгами и предписаниями и всеми войсками на свете, уйти на Запад и построить там Рэнсом-сити.

Адела снова пришла ко мне. Сначала я не отозвался, когда она стучала ко мне в дверь, так как был занят тем, что писал мистеру Лангу про Рэнсом-сити, а тех, кто стучался в те дни ко мне в дверь, мне видеть не очень-то хотелось. В прошлый раз, когда я открыл дверь, какая-то женщина плюнула мне в лицо. За день до того, как Адела ко мне постучалась, шедший мимо меня по улице джентльмен с улыбкой приподнял шляпу, и я опасался, что это был Джим Дарк.

Адела заколотила в дверь снова с таким ожесточением, что я подумал, что это детективы, мои старые друзья Свинья и Комар, ведь бедняга Затычка ушел от нас в лучший мир, где, надеюсь, стал кем-то более приятным для окружающих. Трудно было поверить, что такая маленькая женщина способна поднять такой шум.

Запечатав письмо Лангу, я положил его в карман и подумал, не удалиться ли через окно.

Адела позвала меня по имени, и я бросился ей открывать.

– Адела, – сказал я, – ты выглядишь… даже не знаю… я растерял хорошие манеры… я виню в этом большой город… не знаю, как тебе это сказать… – На самом деле девушка выглядела усталой. – В общем, послушай, Адела, послушай, сейчас я расскажу тебе о Рэнсом-сити.

– Гарри…

– Планы поменялись. Забудь Джунипер. Забудь о войне. Хватит воевать. Новое место на самом краю. Мы с тобой отправимся туда вместе. Как в старые добрые дни с Карвером.

– Гарри, послушай.

– Дай прочитаю тебе это письмо. Для мистера Ланга. Этот Ланг… у него грандиозные идеи об устройстве общественной гигиены…

– Кому какое дело до мистера Ланга? Кто он вообще такой? Гарри, ты должен мне помочь…

– У меня есть план. Я все придумал. Хорошо, что ты пришла, я тебе все расскажу… я хочу снова увидеться с мистером Бакстером. Возможно, завтра.

– Ты собираешься заключить с ним сделку?

– Сделать ему предложение. Думаю, ему было над чем подумать – готов поспорить, что газеты не говорили о нем подобным образом уже лет шестьдесят, и хозяева наверняка им недовольны. Мой отец как-то сказал: «Гарри, ты не стоишь стольких неприятностей». Думаю, что мистер Бакстер уже это понял.

– Его люди опять приходили ко мне вчера ночью, Гарри.

– Им нужен Процесс. Они должны понимать, что уже его не получат, и чем больше они будут стараться, тем больше будет у них неприятностей, пока не восстанет весь город. Теперь они хотят только увериться в том, что Процесс не достанется противнику. Так что я предложу Бакстеру извиниться, мы будем квиты, и я покину город и Территорию – уйду на Запад, на Край… и за Край, неизвестно куда, а вместе со мной и несколько смельчаков, которые захотят построить новый мир. Ланг уже с нами, и Лэнгхорн тоже, так что ни с дождем, ни с мылом проблем не будет.

Адела подошла к кровати и опустилась на нее. Девушка была почти невесомой, но старая кровать все равно провисла со звуком, похожим на плохо настроенный орган.

– У моего отца есть долги, – сказала Адела.

– Разве он не богач – барон или вроде того? Никак не запомню, как там все устроено…

– У богачей и долги больше, Гарри. Львиную долю отец задолжал одной из компаний мистера Бакстера, и его люди вчера вечером сказали мне, Гарри, что мистер Бакстер собирается потребовать вернуть долг. Не думаю, что они лгали. Они показали мне документы.

Я сел рядом с девушкой, и кровать накренилась, как корабль в бурю.

– Я сказала, что поговорю с Бакстером, – что пойду на него работать, если нужно. Сказала, что построю ему что угодно, и пусть забирает это себе. Они сказали, что у него нет времени на разговоры со мной. Им нужен ты – ты и твоя бомба.

– Аппарат – не бомба.

– Они согласны с тобой поговорить.

– Наверняка.

Какое-то время я размышлял.

– Твой отец, после того, что ты о нем рассказывала, не слишком мне нравится, но я могу замолвить за него слово, когда пойду к мистеру Бакстеру.