Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 56)

– Как ты мог?! – закричала она. – Почему ты не сказал, что хочешь… А как же наш план? Мы же собирались в Джунипер. Мы хотели сбежать. Я хотела сбежать. Теперь они тебя уничтожат, Гарри, у них не будет выхода.

– Они бы и так меня уничтожили. В общем, я и не такое видал. Помнится, когда мы встретились в первый раз, ты хотела меня застрелить…

– Они нас всех уничтожат.

– Все образуется. Понимаешь, мир сейчас пребывает в хрупком равновесии. Настроения царят странные. Все, кто где-то был в этом году, это знают. Я это знаю, я знаю, что ты это знаешь, мистер Бакстер это знает, а тем, кто стоит за ним, сообщает об этом статистика. Неизвестно, о чем говорят по ночам в кулуарах «Плавучего мира», но и она это знает, как и ее хозяева, которые шепчутся об этом в Ложе. Они боятся дать этому название, но я не боюсь – это перемены, неопределенность, это грядущий век. Я говорю, как на трибуне, но ничего не могу поделать, Адела, я хочу сказать, что город на грани бунта. Как и вся Территория. Любая из сторон может утратить преимущество, а то и обе. Все сейчас следят за каждым моим движением. Если я исчезну, все полетит к чертям. Люди Бакстера не осмелятся… Не смотри на меня так недоверчиво – у меня все под контролем.

Не помню, где Адела меня нашла. Те дни были похожи на водоворот. Сначала мистер Карсон спрятал меня в одном из своих особняков на утесе, но вскоре был арестован, и даже после того, как его отпустили без предъявления каких-либо обвинений, возвращаться казалось мне неправильным. Меня вызвали в Сенат, чтобы я подтвердил свои заявления, и я, кажется, довольно неплохо выступил, потому что по крайней мере половина из присутствующих джентльменов мне аплодировали, а потом подошли пожать руку, хотя другие сенаторы подняли на смех и назвали бессовестным оппортунистом. Меня пригласили в оперу, где убедили подняться на сцену и поклониться публике, среди которой оказался один из главных управленцев Треста мистера Бакстера с женой, они встали и покинули зал. После выступления Затычка и Свинья попытались применить ко мне силу, но были сметены толпой хорошо одетых, но разгневанных людей, и я никогда больше не видел их неприятных лиц. Два сенатора наперебой предлагали мне переехать к ним жить. Однажды меня пригласили в музей Джаспера с предложением пожертвовать медный лист в их коллекцию и три раза – выступить с лекцией в университете Ванситартта. В первый раз я выступал в увешанном флагами лекционном зале, полном ученых-естественников, на тему свободной энергии. Во второй – беседовал с профсоюзом университета о политической ситуации в Западном Краю, а в третий – беседовал с членами Дискуссионного клуба Чаттертона на тему того, что именно таким молодым людям, как мы, суждено строить будущее. На четвертый раз меня поймали и показали полному залу кивавших с серьезным видом врачей как классический случай ксеноманической паранойи – этими словами врачи Джаспера обозначают состояние несчастных душ, сводимых с ума нездоровой фиксацией на секретах Племени, которое, как считается, вызывается виной или порождает сублимацию. Я этого не знал, пока врач в черном плаще не сказал об этом, ткнув в меня указкой.

Я с триумфом вернулся в «Ормолу», в этот раз на сцену под свет софитов, всего на две ночи, но будьте уверены, я заставил мистера Куонтрилла заплатить мне сполна, так как все еще не простил его за предательство. Людей набилось в театр столько, что он чуть не треснул по швам. Я показал зрителям механическое апельсиновое дерево и прочие штуки, рассказал о Западном Крае и чуде в Уайт-Роке, о Лив и Кридмур и, возможно, дал несколько громких обещаний, которые потом не выполнил. Амариллис была на сцене вместе со мной, Адела отказалась. Здоровяк Чарли Броудер, добрейшей души человек, снова исполнил роль гиганта Кнолла в известной вам пьесе. Не знаю, как для него закончилась Битва за Джаспер, но он был мягким и отходчивым человеком, так что не думаю, что хорошо. Мой друг мистер Карсон назвал представление эксцентричным. В общем, за две ночи в «Ормолу» я заработал вдвое больше денег, чем за всю жизнь до этого.

В магазинах меня узнавали продавцы. На улицах останавливались извозчики. Я получил бесчисленное множество писем – это были угрозы, мольбы, предложения, вызовы, приглашения побеседовать, сыграть в карты или заключить сделку, – я прочитал горы этой бредятины в надежде увидеть весточку от сестер, но она так и не пришла. В Сенате несколько седых джентльменов, рассевшихся в зеленых кожаных креслах (по мне, все они были одинаковые – что сенаторы, что кресла), расспросили меня о войне, Процессе и природе моих разногласий с мистером Бакстером. Я объявил мистера Бакстера лжецом и мошенником, а затем прочитал сенаторам лекцию, основанную на моей собственной философии жизни. Не стану отрицать, что у славы были свои приятные стороны. В ту ночь меня упросили появиться на балу, устроенном женой одного из сенаторов, и только присутствие Аделы спасло меня от позора, ведь я не умел танцевать.

Я часто позировал фотографам. Если вы видели какую-нибудь мою фотографию, то она наверняка была сделана тем летом. На двух фотографиях меня усадили среди флагов, на нескольких я снят вместе с сенаторами, а на одной стою у кучи металлолома, призванной изображать Аппарат. Еще на одной фотографии я стою за кулисами «Ормолу» в белом костюме, раскинув руки и улыбаясь так беспечно, словно вернулись старые добрые времена и мистер Карвер снова со мной рядом. Есть и фотография, где рядом со мной стоит чопорная Адела, и выражение ее лица, как я теперь понимаю, пророчествует о том, что случилось позднее. Не знаю, что сказать. Никогда я не доверял фотографиям. Все должно находиться в движении.

Когда в Джаспере лето, а вы знамениты и всеми любимы, город внезапно становится полон прекрасных женщин. Их количество даже трудно определить. Похоже, какой-то демон, подобный тому, о котором писал профессор Фенглин (говорил же, что я человек начитанный!), уселся на городские ворота и выбрасывал из города дурнушек, забрасывая вместо них красавиц. В общем, куда бы я ни пошел, всюду со мной пытались заговорить прекрасные девицы с фальшивыми улыбками. Я всего лишь человек и должен признаться, что не раз почти поддался искушению, даже когда одна из этих чаровниц, застав меня одного, со смехом наклонилась ближе и прошептала: «Джен просила передать, Рэнсом, что мы все еще за тобой следим. В конце концов ты достанешься нам». Это подпортило романтический настрой, по правде сказать, я сбежал, оставив девчонку хохотать у барной стойки.

Мистер Бакстер тем временем хранил молчание. Акции корпорации «Северный свет» упали почти до нуля. Детективы Бакстера больше за мной не шпионили – их вообще не было видно. Пресса сообщала, что человек в форме, похожий на Затычку, был найден мертвым на берегу реки у Боен, и я могу лишь предположить, как он окончил свои дни. Газеты перепечатывали мои слова о том, что старик Бакстер не может вечно тормозить будущее. Его адвокаты не давали комментариев по поводу нашей тяжбы. Я решил, что унизил мистера Бакстера и обратил в бегство. Я так осмелел и возгордился, что даже написал письмо владельцу «Плавучего мира», требуя отпустить сестру, и даже его отправил. Ответа не пришло.

Новости о моих подвигах и предположения по поводу того, когда я выполню свои обещания, вытеснили известия о войне с газетных страниц, так что в Джаспере почти не писали ни об осаде Джунипера, ни о шедших в Дельтах боях с так называемыми баронами-республиканцами, ни о рождении Локомотива Гибсон. В газетах начали называть мой Аппарат бомбой, так как слово «Аппарат» оказалось слишком длинным для читателей, и, хотя мне это казалось неточным и оскорбительным, слово набрало популярность, так что иногда мне вслед кричали на улицах: «У Джаспера есть бомба! У Джаспера есть бомба! Покажи им, Рэнсом!» Белокурая, изящная актриса, моя подруга, вернулась в город и заявила «Клэриону», что всегда меня любила и всегда знала о моей тайне. Вскоре после этого она снова покинула город, и снова я могу лишь предположить почему. По правде сказать, слава ударила мне в голову, и я про нее забыл.

Агент Стволов Джим Дарк отправил мистеру Карсону следующее письмо:

«Господин редактор!

Я немало повеселился, читая рассказ вашего приятеля мистера Гарри Рэнсома о том, как он прикончил моего товарища по оружию мистера Кнолла в местечке под названием Уайт-Рок. Все знают, что я парень отчаянный, так что имейте в виду, что я считаю, что в Уайт-Роке все было по-честному, и лично я зла ни на кого не держу. С этого фланга мистеру Рэнсому бояться нечего! Но если мы сами захотим сразиться с мистером Рэнсомом и его Аппаратом по-честному, то он и сам парень отчаянный, поэтому не будет на нас в обиде. Как по мне, так было бы честнее некуда».

Все вокруг осыпали меня деньгами – от благотворителей, инвесторов и патриотов до мальчишек, славших мне завернутые в трогательные письма монетки. Я мог бы сто раз построить новый Аппарат, мог бы запустить его в массовое производство и осветить весь Джаспер, но я никак не мог собраться с мыслями и найти время для работы. Я всегда куда-то бежал. Всегда ждал ответного хода от Бакстера или его агентов. Слова «бомба-бомба-бомба» звенели у меня в ушах, и ночью мне не спалось.