Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 30)

Наш пароход не пережил крушения и затонул, рухнув на бок под тяжестью накренившегося гребного колеса. Тонул он величаво, как и полагалось даме преклонных лет, чье имя пароход носил. Растянутые над палубой гирлянды из флажков и фонарей оборвались и сползли в воду. За ними последовали стоявшие на палубе стулья. Затем на палубу высыпали пассажиры, прыгавшие в воду ногами вперед, обеими руками удерживая на голове шляпы или прижимая к себе чемоданы, словно родных детей. Следом прыгнул экипаж корабля. Кок «Дамарис» спас бутылку виски, а мистер Джон Сазерн удерживал битком набитый ценностями чемодан. Насколько я видел, никто не попытался выкачать из трюмов воду или как-то еще спасти «Дамарис». Разумеется, не пытался и я.

Река была широкой, неторопливой, вода – темной и теплой. Пассажиры и члены экипажа поплыли в разные стороны. Я видел, как Великий Ротолло плывет на север, оставляя за собой расходящиеся волны, блестевшие в свете пылавшей палубы. Кажется, его жена Амариллис направилась в ту же сторону, а мистер Джон Сазерн поплыл на юг. Никто не мог решить, к какому берегу плыть, и нужно ли двигаться по течению или против него. Мы не знали, что делать. Нас больше ничто не держало вместе.

Не подумайте, что наступила паника, разве что легкая. Мы знали, что наш пароход не вечен. Ничто на земле не вечно. Мы все сохраняли достоинство. Мистер Джон Сазерн в последний раз с теплотой кивнул в сторону носа корабля, а затем обхватил чемодан руками и упал в воду спиной вперед. Кок прыгнул в реку с глубоким вздохом, словно подобное случалось с ним уже не раз.

Сам я повернулся и бросился назад в бар, чтобы спасти пианино или хотя бы какие-то его детали.

Пианино сползало по медленно кренившейся палубе в направлении кучи из битого стекла, мебели, картин, цветов и столовых приборов. Спотыкаясь, я боком поплелся к нему.

Меня едва не сшибли катившиеся по палубе стулья, но я увернулся от них в прыжке, едва не запутавшись ногами. Я порезал руку о разбитую бутылку. Достигнув пианино, я обнаружил, что моего веса недостаточно, чтобы остановить или хотя бы замедлить его движение. Я выхватил из проезжавшего мимо шкафа нож для масла и использовал его вместо рычага, чтобы открыть корпус пианино. Второй голубь Великого Ротолло метался из стороны в сторону у меня над головой – не знаю, как он залетел сюда, но вылететь обратно не мог. Я был не в силах ему помочь, кроме того, выбор стоял между голубем и пианино, и я ни о чем не жалею. Я выкорчевал часть заводного механизма – тяжелый цилиндр из дерева и металла, похожий на священный свиток, испещренный значками музыкального шифра. Это была деталь с выгравированным на ней словом «КОТАН».

Когда мне наконец удалось это сделать, кроме меня, на корабле никого не осталось. Правый борт погружался в темную воду, а левый высился у меня за спиной. Я покрепче зажал механизм под мышкой и прыгнул в реку.

Я тонул.

Как я, кажется, уже говорил, я не умею плавать, к тому же механизм пианино оказался ужасно тяжелым и громоздким. Я брыкался что есть сил, чтобы как можно дальше отплыть от тонущего судна, но лишь терял силы. Течение подхватило меня. Перед глазами у меня было темно, и я не понимал, под водой я или над ней. Помню, что я запаниковал. Помню свою уверенность в том, что, если не выпущу из рук механизм, все будет в порядке. Уверенность эта не выдерживала критики, но оказалось чрезвычайно сильной. Я продолжал тонуть.

Темнота медленно отступила, и вдали забрезжил красный свет.

Не помню, как я выпустил из рук механизм и как вместо него у меня в руках оказался кусок дерева, бывший прежде скамейкой из бара «Дамарис». Помню, что когда я наконец заметил, что потерял механизм, то слишком устал, чтобы об этом сожалеть – сожаление пришло позднее.

Припоминаю, как бесцельно плыл по течению, совсем один, а меня окружала теплая ночь.

В конце концов течение прибило меня к берегу, где и оставило лежать в спутанных корнях огромного зеленого дерева.

Я тщетно пытался нащупать твердую землю. Как я уже сказал, лес был болотистым. Он пах зеленью и влагой. Я стоял по колено в темной воде. Кругом испуганно топорщился рогоз. В каждом лунном блике на водной ряби, в каждой свисавшей с деревьев лиане или листе папоротника мне виделась плывущая ко мне змея. Кругом, словно в горячечном бреду, сверкало марево из светлячков и летали невидимые, но кусачие насекомые. Я пробирался сквозь густые влажные заросли папоротника и тростника, за которыми обнаруживалась все та же темная, заросшая сорняками вода.

В конце концов я взобрался на корни одного из деревьев и решил переждать здесь ночь.

Корни были широкие, как лошадиная спина, и довольно удобными. Я уселся, прислонившись спиной к стволу, и задумался о своем положении.

Мне нечем было развести огонь, у меня не было еды и почти не было денег, только недописанное письмо Джесс и визитная карточка Великого Ротолло. Я не был вооружен, если не считать перочинного ножика, который использовал, пытаясь спасти пианино, и толку от него было, как от ногтя на руке. Ботинок у меня был всего один, насквозь промокший и почти развалившийся.

На мне все еще был пиджак от красно-коричневого костюма, выданного мистером Сазерном, когда я начал работать на «Дамарис». В петлице когда-то красовалась сухая роза. Пиджак был выдан мне напрокат, а не подарен, и, думаю, все еще принадлежал мистеру Сазерну, но поскольку вероятность того, что я когда-либо его верну, казалась ничтожной, мистер Сазерн не платил мне уже несколько недель, а пиджак к тому же выглядел столь отвратительно, что владелец «Дамарис» сам бы от него отказался, я решил, что теперь он мой и повесил его сушиться на ближайшую ветку. С ним я как будто был не один. Я почти ждал, что он заговорит со мной голосом мистера Карвера.

Я не знал, где нахожусь, но догадывался, что где-то на краю Территории Тригорода, к юго-западу от Гибсона и к западу от Джаспера. Я знал, что Джасс где-то близко. Но не знал, в каком я лесу и где находится ближайший город. Джасс текла на запад, так что течение предположительно отнесло меня в сторону, прочь от Джаспера и обратно к Западному Краю. Неизвестно, как далеко, но настолько, что я оказался один – остальных спасшихся с «Дамарис» нигде не было видно.

Я не слышал в ночи звуков, которые могли бы издавать люди.

Пианино пропало. Я попытался вспомнить, как оно работало, в слабой надежде однажды его восстановить, помню даже, что взялся за нож, чтобы вырезать памятку в мягком дереве. Но устройство чудо-автомата уже стиралось из моей памяти. Я горевал по пианино, как по потерянной любимой. До сих пор горюю. Думаю, даже сильнее, чем по его создателю. Я обещал рассказать о четырех случаях, когда держал нити истории в своих руках. Этот был вторым. Если бы я смог удержать механизм в руках, возможно, пианино удалось бы восстановить, и кто знает, что можно было бы сделать, имей я его у себя. Кто знает, что стало бы в таком случае с бедной Аделой, а значит, возможно, и со всем остальным.

Я обязательно напишу об Аделе в свое время.

Я не обещал, что это будет рассказ о триумфе. Большей частью как раз наоборот.

В общем, так я и сидел довольно долго. Один среди болота, не зная, что со мной будет.

Я попытался припомнить, оказывался ли когда-либо в подобной ситуации мистер Альфред Бакстер из Джаспера. Думаю, что нет. Указать мне путь было некому.

Какое-то время спустя я услышал недалеко от себя звук, похожий на звук шагов, и подумал, что, возможно, это другие спасшиеся с «Дамарис». Я встал и чуть было не выкрикнул: «Эй, помогите, я Роулинз, пианист!», когда мне пришло в голову, что в этих лесах недавно происходило сражение. Кто-то напал на Локомотив Линии. Возможно, это линейный в поисках нападавших, а то и сами нападавшие. В любом случае привлекать к себе внимание было опасно для жизни. Крик застрял у меня в горле. Звук шагов удалился. Лишь долгое время спустя я подумал, что это мог быть такой же потерявшийся путник, как я, который нуждался в помощи, и, возможно, его сердце радостно екнуло бы при звуке моего голоса, а я снова оказался эгоистом и трусом, думавшим только о себе.

«Когда я выберусь отсюда, – подумал я, – я стану лучше. Я выстрадал больше, чем обычно выпадает на долю мирян, но во мне еще осталось достоинство. Однажды я сделаю доброе дело».

Я думал о Лив и Джоне Кридмуре, а также о бедном мистере Карвере. Я размышлял над тем, что мистер Карвер заявил мне перед смертью, что я вор, и думал, что он одновременно прав и не прав, а также о том, что когда-нибудь я все исправлю, устрою все наилучшим образом. Я думал о сестрах и о том, что все им объясню, если когда-нибудь еще их увижу, что казалось маловероятным. Думал о Великом Ротолло, его многострадальной Амариллис и о театре «Ормолу», который представлялся мне огромным золотым дворцом. Думал об Аппарате и о том, как мне не хватало его тепла и света. Думал о Джаспере и вспоминал все свои прежние мечты о том, как однажды проедусь по его богато украшенным улицам в роскошном экипаже.

Я провел за этими бесплодными размышлениями довольно долгое время. По меньшей мере несколько часов. Я ждал рассвета, но рассвет упрямо не наступал. Вместо этого вдалеке на секунду что-то вспыхнуло – свет пробился через деревья и коснулся моих рук мягкой паутинкой. Словно спотыкаясь, он вспыхивал и угасал, как сигнал телеграфа. Послышался кашляющий звук, а затем рев.