Феликс Гилман – Восхождение Рэнсом-сити (страница 32)

– Знаете, – сказал я, – когда-то в детстве в месте, которое мы называем Восточным Конланом, но у вас, наверное, для него есть другое название, я сталкивался с вашим народом. То есть я…

Внезапно я осознал силу, с которой холмовики, должно быть, сорвали цепи с колеса, пробили набухший от воды корпус «Дамарис» и поднялись с илистого речного дна, – с такой же силой они много лет двигали то проклятое колесо. Меня пробрала дрожь.

Я сделал шаг назад. Холмовики приблизились. Тот, что с цепью, шел впереди. Я видел, где она разорвалась и где оставила на теле несчастного шрамы.

– Меня зовут Гарри Рэнсом, – сообщил я, но это, разумеется, было для них пустым звуком.

Вдруг меня осенило. Достав перочинный нож, я повернулся к ближайшему дереву и вырезал в мягком, мшистом стволе знак, который помнил очень хорошо и который они могли знать.

Какое-то время холмовики молча изучали знак, глядя то на него, то на меня, то друг на друга, пока я пытался объяснить, откуда его знаю, и рассказать им об Аппарате и о своем чудесном и великом предназначении, а также о том, почему мир понесет невосполнимую потерю, сгинь я в этих болотах. Вдруг холмовики начали качать головами, а плечи у них затряслись, и секунду спустя я сообразил, что они смеются, к тому же не слишком дружелюбно, – смеются надо мной.

Что ж! Думаю, пришло время все объяснить или пропустить шатания по болоту и перейти прямиком к Джасперу, его славе, богатству, Первой и Второй битвам и прочему.

Я долго не мог решить, как об этом рассказать, да и рассказывать ли вообще, – возможно, нужно лишь записать все, как есть, и посмотреть, что получится.

Это я все о том, что называю Процессом Рэнсома. Чтобы рассказать о нем, мне нужно вернуться назад, в детство, в старый добрый Восточный Конлан. Если хотите, можете пропустить эту часть и переходить к моменту, когда я добрался до Джаспера.

Мне было четырнадцать. Стояло лето восемьдесят третьего, может быть, восемьдесят четвертого года. Конлан был на полпути между тем, каким он был в моем детстве, и таким, во что превратился позднее, то есть сторожевым постом Линии. Я жил в доме отца, точнее, в том, что от него осталось, – старый дом и отцовское дело забрала Линия. Мы переселились в меблированные комнаты в южной части города. Будучи бесконечно заняты работой, мы с отцом подолгу друг друга не видели и не разговаривали.

В то лето я большей частью зарабатывал на жизнь рисованием вывесок. Этот фокус я вычитал в книге. Фокус убеждения угрюмых лавочников Восточного Конлана в том, что нет ничего лучше и респектабельнее ярко раскрашенной вывески, совсем как у входа в лавки Джаспера, где никто из нас никогда не был, удавался мне легко. На лето город благодаря мне стал ярче. Главным моим шедевром была вывеска с райской птицей над лавкой Конноли. Хозяин спросил: почему птица, а я ответил, почему бы и нет? Зимой ее сдуло ветром.

Тем временем отец по ночам, а иногда и вообще по нескольку дней кряду не появлялся дома, выполняя поручения новых властей Конлана в ближайшем городке Нью-Фоли. В чем бы ни заключалась его работа, она была тайной, и отец не говорил о ней. Он был молчалив и часто пребывал в дурном настроении. В конце концов, что он мог сказать? Дни напролет отец прислуживал линейным, унижавшим такого гордого человека, как он, – о чем тут говорить? В любом случае, я не хотел его слушать. Я бредил собственными идеями, думая, что когда-нибудь стану свободен, богат, знаменит и принесу миру свет. Кажется, я уже писал о том, как в грозу забрался на башню на вершине холма Грейди с воздушным змеем и проволокой, это было как раз в то лето. Так в то время выглядело дело моей жизни. Я обжег себе обе ладони, и поверьте мне, это не шутки, если вам нужно зарабатывать на жизнь ручным трудом. Отец на своем родном звенящем языке обозвал меня словом, которое, должно быть, значило «дурак». Я не мог и не хотел объяснить ему, зачем это сделал.

В доме, кроме нас, никто не жил, если не считать старухи этажом выше и бесчисленных одичавших кошек в буйных зарослях сорняков за домом. Мэй, моя старшая сестра, месяцем раньше уехала из города на встречу верующих в Град Серебряный. Сью, средняя сестра, вышла замуж за страхового агента и переехала в Нью-Фоли, где и жила в довольстве, обучаясь бухгалтерскому делу. Джесс тогда было лет шестнадцать, и ее тяга к сцене еще никак себя не проявила, если не считать того, что ей нравилось танцевать. Девчонка без конца болтала о Джаспере, славе и богатстве. Не думаю, что она знала, как воплотить свои мечты в жизнь. Тогда сестренка жила с юнцом, работавшим в шахтах Грейди до того, как они перешли к Линии, после чего его присутствие там посчитали излишним, и с тех пор, как мне казалось, парень только и делал, что пил и дрался. Звали его Джим или Джо… или как-то в этом духе. Я одновременно недолюбливал его и восхищался им, и теперь уже не вспомню, как он выглядел, помню только, что парень был красив, темноволос, с прядью волос на лбу, которая, должно быть, очень нравилась Джесс. Еще он был конченым болваном. Помню, как он иногда хвалился, что собирается перейти на службу к Стволам, но на самом деле ни он сам, ни кто-либо другой в нашем захолустье не знал, как это сделать. Я взял его в долю в предприятие с вывесками, потому что у него хорошо получалось таскать ведра и лестницы.

Иногда вместе с товарищами этот парень бросал камни в бетонные бараки Линии к северу от города. Сестра тоже бросала, а иногда и я. Один из многочисленных талантов сестры заключается в том, что камни она мечет так же метко, как стреляют агенты Стволов, именно Джесс я обязан скоростью, с которой уворачиваюсь от летящих мне в голову камней и осколков стекла, и эта скорость очень пригодилась мне в жизни. Стрелок из меня никудышный. У каждого свой талант.

В общем, именно после одного из таких славных освободительных походов, когда мы втроем сидели у старой дренажной трубы к востоку от города, разговор зашел о нашем отце. Думаю, кто-то из нас повествовал, как уедет из города в поисках славы и богатства, Джо сказал что-то насчет того, что наш отец все время пропадает из города, я заметил, что он ездит по делам в Нью-Фоли, а Джо ответил, что быть того не может, потому что отец частенько захаживает в Нью-Фоли, чтобы выпить подальше от глаз нового начальства, и его там уже сто лет не видели.

Джо (а может быть, и Джим) предположил, что наш отец пытался связаться со Стволами или колдовал где-то в лесу, чтобы наслать чары на новое начальство. Ухажер Джесс был простым парнем и всегда считал, что, если наш отец родом из-за Западных гор и говорит на старосветском языке, он должен знать старосветское колдовство. Это казалось ему очевидным, и он терпеть не мог, когда мы с Джесс его дразнили.

– У него есть женщина, – сказала однажды Джесс. – Точно, и она живет в хижине в лесу!

В эту версию я верил не больше, чем в версию с колдовством, о чем и заявил сестре и ее парню. Не из-за желания защитить честь покойной матери и не из-за того, что для меня отец был столетним старцем, неспособным на любовь, а потому, что, будь у него женщина, он не ходил бы таким злым и уставшим, с погасшим взглядом. Я заявил им, что отец ходит в Нью-Фоли работать, как и говорит: у старика не было ни времени, ни желания на женщин и всякие другие глупости в лесу.

– Ага, – ухмыльнулась Джесс, – и кто же в этом виноват?

Иногда она могла быть очень жестокой.

Мы с ее парнем заспорили с ней, и в конце концов заключили пари – не помню, кто предложил его первым. Мы собрались проследить за отцом и узнать, кто из нас прав.

На следующую ночь мы спрятались во дворе среди сорняков и кошек, но отец просто лег спать. После этого мы на какое-то время забыли о споре. Возможно, вы помните, что после того, как я забрался на башню старика Грейди со змеем и бечевкой, новое начальство приговорило меня к каторжным работам. В глазах новых властей мой эксперимент со змеем, молнией и громом на вершине заброшенной башни был не достойным восхищения поступком сметливого юноши, а проникновением на чужую территорию, усугублявшимся вандализмом. Таким образом, дел у меня было по горло, и в любом случае я не мог покидать черту города. Отец снова исчез без предупреждения, вернулся и опять исчез, и никому не пришло в голову за ним проследить. Месяц спустя отец объявил за завтраком, что завтра уходит искать работу в Нью-Фоли и, если дела пойдут хорошо, вернется не скоро, так что мне пришло время стать мужчиной.

С сожалением отмечу, что я был всего лишь мальчишкой. Срок моего наказания истек днем раньше, и я снова был свободен и жаждал приключений. Так что, отыскав Джесс и Джо, я напомнил им о пари, и на следующий день мы отправились вслед за отцом.

Дорогу от Конлана до Нью-Фоли еще не расширили для автомобилей. Она пролегала через лес, так что не составляло особого труда за кем-то следить, если вы держались поближе к деревьям, а этот кто-то был погружен в свои мысли.

Жаркий день уже перевалил за полдень, и в лесу царили насекомые. Мы с Джо пришлись им по вкусу, в отличие от Джесс. У женщин свои секреты, объяснила она.

Отец с час-другой шел по дороге на запад. Он отказался от предложения какого-то человека в проезжавшей мимо повозке подвезти его и не попытался завязать с ним разговор. После этого он еще около часа сидел на стволе упавшего дерева в месте, где дорога сворачивала на север, к Нью-Фоли, бросив поклажу в ноги и обхватив большую лысую голову руками. Затем отец быстро вскочил; я решил, что он нас увидел, но ошибся. Он перекинул поклажу через плечо и направился в лес, на запад.