Феликс Эльдемуров – Птичка на тонкой ветке (страница 61)
— Браво! Браво! — воскликнул де Сент-Экзюпери. — Вот это поэзия, вот это поэт! И такой поэт не может лгать! Мой голос — в его пользу!
Но оставшиеся двое зачинщиков, рыцарей Храма, остались иного мнения:
— Эта песня — не песня Бертрана де Борна! Это какая-то пародия на церковные песнопения! — сказал Гильом Гурдонский.
— Медведь — он и в поэзии медведь! — воскликнул де Сент-Астье, чем заслужил одобрительный кивок головой со стороны магистра Филиппа Дюплесси.
— Итак, — подвёл итог король, — три против четырёх и… увы, не в вашу пользу, мой друг. Объявляем нашу волю. Рыцарь, называющий себя…
Шум у дверей прервал его слова.
3
— Ну, что там ещё такое? — недовольно буркнул Филипп-Август.
— Посланец германского императора Генриха, барон Ульрих фон Гибихенштайн! — объявил вестник.
— О! Это кстати! — потёр ладони король. — Наконец-то, наконец-то!
В зале оказался невысокого роста, скромно, но чисто и аккуратно одетый человек. На вид ему можно было дать и сорок, но и порой и далеко за пятьдесят лет. Орлиный нос, проницательный взгляд из-под густых бровей… чем-то он напоминал сэра Джеймса из далёкой ныне страны Таро. Знак на его плаще указывал на принадлежность к недавно возникшему тевтонскому ордену. Магистр храмовников смерил его презрительным взглядом, на что барон ответил взглядом, не менее исполненным презрения и насмешки. Энергично пробежав — иначе и не скажешь — половину зала, он остановился на его середине и, развернув пергамент, начал было громко и выразительно зачитывать его содержание, но король остановил его:
— Дорогой друг! Вы прибыли как раз вовремя, мы стали тревожиться о вашей задержке… Сегодня мы обсуждаем некоторые детали проведения предстоящего турнира, и здесь ваше авторитетное мнение… равно как и любая весть от брата нашего, императора Генриха, нам исключительно важны.
Барон фон Гибихенштайн с поклоном поднёс грамоту, которую Филипп-Август с нарочитым усердием принялся изучать; и в эту минуту сэр Бертран де Борн (настоящий) тихо позвал:
— Ульрих!
Барон обернулся в его сторону и в тоже время гордое, надменное выражение его, загорелого под солнцем Палестины лица сменилось на выражение лица ребёнка…
— Ты?!! — не удержался он от короткого восклицания.
— Брат наш, император Генрих, — оторвавшись от чтения, важно провозгласил король, — изволят поздравить нас с победой в Нормандии, желают успеха в проведении турнира, а также… — бросив взгляд вначале в сторону епископа, затем в сторону магистра Дюплесси, затем многозначительно обведя глазами всех присутствующих, — испрашивают нашего согласия и сотрудничества на участие в неустанно освящаемом Папой Римским Целестином III новом Крестовом походе… Мне показалось, что вы желаете что-то прибавить на словах, сэр Ульрих?
— О да, о да, ваше величество! Вне всякого сомнения! Я вижу среди присутствующих своего лучшего боевого друга, и хотел бы привлечь ваше внимание к нему, поскольку… как мне кажется, здесь идёт разбирательство его дела? Смиренно умолкаю и жду решения вашего величества.
— Что ж, — пожав плечами, согласился Филипп-Август, — вы, как один из заявленных зачинщиков будущего послезавтра праздничного действа, несомненно, имеете на это право. Быть может, именно ваше авторитетное мнение позволит разрешить возникший спор.
— Это произошло в битве при Арсуре, — начал свой рассказ барон, — в тот момент, когда брат ваш, король Ричард Английский ударил по неверным всей силой своей кавалерии, намереваясь пробиться к шатрам Саладина… Он столь торжественно и самозабвенно призвал воинов к атаке, что многие рыцари устремились за ним, но… при этом он совершенно оголил наш левый фланг. Увы, сарацины, казалось, только и ждали этого безрассудного поступка и сотни всадников, на лошадях и верблюдах, сопровождаемые тучами стрел и дротиков, обрушились на нас. Лица этих бедуинов были черны как сажа, а их победные вопли обратили пехоту в бегство. Ещё несколько мгновений — и я, и мои товарищи оказались в окружении. И все они пали… только я, чью голову и правую руку захватил аркан, барахтался на земле, поверженный вместе с конём, в кольце обступивших меня со всех сторон врагов…
— Смерть или плен? — мелькало в моей голове в ту минуту. — Смерть или плен?
— Вы знаете, вы ведь тоже бывали там, в Святой Земле… что плена мы боялись хуже смерти… И… признаюсь вам не тая, я в душе своей подвергся худшему из искушений — унынию. Я понимал, что помочь мне в моём положении не в силах никто. Я вспоминал свою родину, славный город Галле, в честь главного святого которого, епископа Ульриха, я получил когда-то своё имя, я мысленно прощался с моею верной доброй Гретхен и моими детьми, которым я оставил так мало… ибо род наш не особенно богат…
— Нельзя ли покороче? — перебил его Дюплесси. — Лянг заген![27]
— Лянг заген нихьт! Нель-зя! — гневно отрубил сэр Ульрих фон Гибихенштайн. — В то время как мы, небольшая горстка германских воинов, оставшихся после поражения императора Фридриха Барбароссы, отбивались от десятикратно превосходивших нас сарацин, ваши бравые вояки, с вашими крестами и знамёнами, и вашей глупой гордостью, стояли в двух шагах и ничего не сделали для нашего спасения!
И продолжал:
— И вдруг, в круг почти захвативших меня бедуинов, ворвался воин на вороном коне и с золотым мечом в руках. С криком: "Исидора-Сервента-Спада!", он на всём скаку перерубил верёвку аркана и освободил меня. Потом он, подобно архангелу Михаилу, помчался по кругу, сея смерть на своём пути, и каждый из его ударов попадал в цель. "Шайтан, шайтан!" — кричали бедуины и подавались прочь. Я сумел освободиться, поднялся на ноги и мой верный конь, и мы, вдвоём с моим отважным избавителем продолжали эту битву. Подоспели всадники его дружины, они помогли нам, и подоспели всадники эрцгерцога Австрийского, и нам удалось оттеснить противника… словом, если бы не этот благородный и бесстрашный рыцарь… Ему я обязан ныне жизнью, свободой, а главное — Надеждой, посланницей Бога, которая с той минуты навсегда поселилась в моём сердце. Всё наше войско в тот великий день именно ему обязано нашей победой…
— Достаточно, довольно, — сказал король. — Сейчас речь идёт о его имени. Назовите его.
— Это имя я, пока я жив, буду поминать в своих молитвах, а не станет меня — будут поминать мои дети, внуки и правнуки. Это имя — сэр Бертран де Борн! О благородный боевой товарищ мой!.. Ваше величество, я опоздал… быть может, я присутствую при решении судьбы этого человека, но я готов всем сердцем поручиться за его честь и достоинство!
— Досточтимый сэр Ульрих! — решил вмешаться в разговор Леонтий. — Прошу, ответьте мне на прямой вопрос. Если тот, на кого вы изволите указывать, есть истинный Бертран де Борн, то кто это?
И указал на Констана.
— Это?.. а причём здесь он? М-м-м, они похожи лицом, очевидно, как я понимаю, родственники. Но лицо сэра Бертрана я не спутаю с лицом ни одного человека на свете. Я имел честь гостить в его шатре, мы целый месяц после этих событий делили вместе хлеб, соль, слёзы и радости… Могу ли я забыть его родовой герб — медведь с дубовыми ветвями в лапах? Могу ли я забыть его верного слугу Папиоля?..
— Папиоль погиб, Ульрих… — тихо отметил де Борн.
— Как это произошло? Боже, как это произошло?
— Перейдя Альпы и миновав южные провинции, мы в глухом лесу наткнулись на отряд псоглавцев…
— Кого, простите? — насторожился король.
4
— Псоглавцев. То есть, двуногих воинов с пёсьими головами, служителей святого Категория… — продолжал сэр Бертран, невзирая на знаки, что подавал ему Леонтий. — Волею Неба я и мои товарищи, что готовы подтвердить правоту моих слов, были перенесены на границы владений короля Эдгара. Нам помогали местные племена крысокотов и кентавров, а враждовали мы с псоглавцами тирана Кротоса, что поработил Икарию… Мы разгромили их, а также, с помощью великого дракона Хоро, обратили в бегство полчища бронированных машин…
— По-моему, этот рыцарь плетёт небылицы, — сморщился Дюплесси. — Как можно верить этому человеку?
— А по-моему, небылицы плетёте вы с Констаном де Борном! — возразил Леонтий. — При помощи этих небылиц вы овладели наследным достоянием одного из древнейших и славнейших родов, что когда-либо существовали в Галлии!
— Довольно! — прервал их диалог король и обратился к командору:
— Сэр рыцарь, готовы ли вы поклясться в том, что всё, здесь сказанное вами, есть чистая правда?
— О да, ваше величество!
И, опустившись на колени перед распятием, поцеловав ноги Спасителя, сэр Бертран перекрестился и заявил:
— Именем Всевышнего! Клянусь, что в этом собрании, где решается моя участь, я не говорил, не говорю и не стану говорить ни одного словечка лжи! И да будет над всеми нами Суд Божий!