Федор Синицын – Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945 (страница 60)

Д. Георгиевич – заместитель М. Месича по культурно-просветительской работе – хотя и не высказывал открыто претензий в адрес командования части, отмечал, что уровень политической сознательности большинства военнослужащих был очень низким – особенно среди бывших пленных. Многие из них «добровольно» вступили в часть, прежде всего чтобы выйти из лагеря, получить лучшие условия жизни, каким-то образом себя реабилитировать и затем вернуться домой[1397]. Проблему «низкого военно-политического уровня» новобранцев Месич и Георгиевич отметили в докладе, направленном 22 августа 1944 г. на имя главы Югославской военной миссии в СССР В. Терзича[1398].

Политические проблемы, существовавшие в югославской воинской части, признавали и представители советских властей. Сотрудник Отдела международной политики ЦК ВКП(б) В.В. Мошетов, посетивший батальон в начале апреля 1944 г., докладывал руководителю этого отдела Г.М. Димитрову об антибольшевистском настрое М. Месича, а также упоминал о наличии у многих воинов батальона «вины перед советским народом, против армии которого когда-то они воевали (хотя часть из них и насильно)» и о том, что эти воины еще только должны «заслужить доверие и авторитет перед армией маршала Тито и югославским народом». Уполномоченный Ставки ВГК по формированию иностранных воинских частей Г.С. Жуков, хотя и утверждал в своем донесении в ГКО от 17 декабря 1943 г., что «политико-моральное состояние батальона здоровое»[1399], на самом деле, по словам М. Джиласа, о «человеческом материале» югославского батальона отзывался скептически[1400].

Однако такое мнение, разумеется, не выносилось в публичную плоскость. Напротив, советская пропаганда военного времени занималась «лакировкой» политического состояния югославской воинской части, созданной в СССР. Прежде всего это делал сам М. Месич, который в приветственном письме на имя И.Б. Тито, отправленном 25 декабря 1943 г., заявил, что военнослужащие батальона «добровольно собрались на территории СССР», что было своеобразной манипуляцией истинным положением вещей. 8 января 1944 г. «Красная звезда» писала, что военнопленные югославы были «насильственно мобилизованы немцами». Месич был охарактеризован как «опытный боевой офицер югославской армии», который «был в свое время насильственно мобилизован немцами», однако, «еще будучи в лагерях для военнопленных… сплотил вокруг себя югославских офицеров и солдат, выражая настойчивое желание драться против немцев так же, как он дрался во время войны Югославии с немцами в [19]41 году». 12 января 1944 г. «Известия» сообщили, что «многие югославы при первой же возможности сдаются в плен». 16 февраля 1944 г. в таких же выражениях о югославском батальоне писала «Правда». В материалах радиомитинга югославских граждан, проживающих в СССР, было указано, что хорватские солдаты и офицеры, «которых изменник Павелич продал Гитлеру и Муссолини в качестве пушечного мяса… отказались принимать участие в братоубийственной войне против русского народа»[1401]. В дальнейшем аналогичного подхода придерживались советские историки[1402].

Перечисленные выше обстоятельства, связанные с настроем личного состава, делали неустойчивым политическое состояние югославской воинской части. В ней произошел раскол на две группы – антифашистов и бывших легионеров[1403], которые явно не хотели менять свои убеждения. В свою очередь, воины из числа антифашистов с трудом мирились с наличием бывших врагов и с тем, что боTльшая часть офицеров югославской части в своей массе была бывшими усташами, «соратниками Гитлера»[1404]. По словам посла С. Симича, в апреле 1944 г. его посетил начальник пулеметного подразделения югославского батальона Першич[1405], «которого он хорошо знает как искреннего друга Советского Союза, и… рассказал, что в этой части отмечаются такие случаи, когда портреты Тито, имеющиеся в каждой землянке, перечеркиваются и портятся ночью какими-то враждебными элементами»[1406]. Известный советский поэт Б.А. Слуцкий, осенью 1944 г. лично сталкивавшийся с югославской воинской частью на фронте, писал в своих воспоминаниях, что фактически «усташский командный состав» югославской части питал «нелюбовь ко всяческим „агитаторам“»[1407], то есть к коммунистам.

Заместителю командира по культурно-просветительской работе Д. Георгиевичу и другим политработникам пришлось войти в противостояние со «сталинградцами» – бывшими хорватскими военнопленными[1408]. Характерно, что сам Георгиевич был не только коммунистом-политэмигрантом, участником Гражданской войны в России и боевым соратником легендарного красного командира Олеко Дундича[1409], но и сербом по национальности[1410], то есть он с М. Месичем и большинством офицеров югославской воинской части вышли фактически «из разных миров», что еще более увеличивало дистанцию между ними. «Политические сложности» личного состава сопрягались с не вполне здоровым климатом, сложившимся в воинской части, где отмечались многочисленные случаи воровства, пьянства и самовольного ухода из места расположения[1411].

«Политически деликатная» ситуация, сложившаяся в батальоне, требовала реализации в нем систематической политической и культурно-просветительской работы. Кроме Д. Георгиевича, в этой сфере работали еще три офицера – П. Ковач, Д. Озрен и А. Краячевич, а также в каждом подразделении был назначен заместитель командира по культурно-просветительской работе. Политическая работа проводилась в основном в форме устной и печатной пропаганды[1412]. Ежедневно в батальоне проводили «культчас» («политчас») по темам: «Борьба югославского народа за свое освобождение» и «Правда о Советском Союзе», а также читку советских газет и десятидневных сводок о положении в Югославии, слушание радио, беседы о воинской присяге. В части выходила печатная газета «Свободная Югославия»[1413] и 15 боевых листков в подразделениях. Систематически демонстрировались кинокартины и проводились вечера художественной самодеятельности[1414]. Использовались также библиотека и граммофон[1415]. Как выяснил В.В. Мошетов, культурно-просветительская работа в части проводилась «систематически и в значительной мере способствовала повышению боеготовности части в целом»[1416].

Ведению политической работы помогали имевшиеся в составе югославской части немногочисленные коммунисты-политэмигранты и бывшие партизаны[1417]. Кроме того, еще до создания батальона была проведена подготовка для него политического актива из числа военнопленных. 5 мая 1943 г. В. Влахович предложил Г. Димитрову создать югославскую группу при Антифашистской политшколе военнопленных в Красногорске. 20 ноября 1943 г. эту школу окончили 59 югославов. Однако, несмотря на наличие просоветского «актива», советские власти избегали педалирования «коммунистического фактора». Хотя к апрелю 1944 г. в части было 9 членов ВКП(б) (большинство из них – советские офицеры-инструкторы), 18 членов КПЮ, 23 югославских комсомольцев и 7 членов ВЛКСМ, однако никаких партийных или комсомольских организаций в батальоне создано не было[1418].

В целом в своей политико-пропагандистской работе советские власти выбрали осторожный, подчеркнуто мягкий курс[1419]. Он базировался, во-первых, на «славянском факторе» и, во-вторых, на демонстрации преемственности югославской воинской части с довоенной Югославией. Советские представители настаивали, чтобы в части использовались знаки различия королевской армии[1420], ее униформа и кокарды с белым двуглавым орлом[1421]. Уже 18 ноября 1943 г. Г.С. Жуков попросил начальника тыла Красной армии А.В. Хрулева дать указание «об ускорении пошивки югославского национального обмундирования»[1422].

В казармах батальона было разрешено держать портреты короля Петра II, использовались традиционные воинские звания, запрещенные у югославских партизан как символ классовой армии. При обращении к офицерам применяли слово «господин» и офицерское звание. Командиры обращались к строю со старым сербским военным приветствием: «Помоз Бог, юнаци!», в ответ на что строй так же традиционно отвечал: «Бог ти помого!» Во внутренних пропагандистских материалах практически отсутствовала критика в адрес Д. Михайловича[1423].

Важным компонентом советского «мягкого курса» было «религиозное обеспечение» югославской воинской части, подобно тому как это было организовано в польских и чехословацких частях. В ней служили представители православной, католической и мусульманской конфессий[1424]. Полковым священником батальона по благословению главы РПЦ патриарха Сергия (Страгородского) был назначен русский православный священнослужитель Д.П. Цветков[1425]. Он получил должность «референта по вопросам религии» и воинское звание капитана[1426]. От имени батальона он принимал участие в митинге славян-воинов в феврале 1944 г.[1427]

Бригада официально праздновала религиозные праздники. Утром и вечером, как и в королевской армии, воины читали молитву. Православная Пасха отмечалась как официальный праздник (несмотря на то что сербы не были в бригаде большинством)[1428]. Командование батальона организовало торжественный прием советских офицеров на православные Рождество и Пасху. Газета «Красная звезда» 8 января 1944 г. опубликовала статью подполковника Л.А. Высокоостровского о праздновании в батальоне Рождества. Он писал, что М. Месич поздравил офицеров с праздником, а воины батальона «в торжественном молчании выслушали священника Цветкова Димитрия и ксендза, капитана второго класса Анте Вайса. Службы по православному ритуалу и католическому велись параллельно. Священник и ксендз обратились к воинам с горячими речами, призвав их к самоотверженной борьбе за победу над врагом. Воины… слушали эти речи, как присягу. На торжественном молебне во имя освобождения своей родины от немецких захватчиков офицеры и бойцы Югославии поклялись быть верными своему патриотическому долгу»[1429].