Федор Синицын – Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом. Политика. Дипломатия. Военное строительство. 1941—1945 (страница 14)
Поручение ведения переговоров с иностранными военными делегациями Разведуправлению Генштаба выглядело логично, поскольку оно изучало иностранные армии, а также имело в своем составе военно-дипломатическое подразделение – Отдел внешних сношений. В то же время Разведуправление не занималось организационным строительством воинских частей.
Первоначально все дело ограничивалось именно военной дипломатией. Соглашения, обозначившие параметры будущих воинских формирований, были подписаны с представителями польского правительства в эмиграции 14 августа 1941 г., с чехословацкими представителями – 27 сентября 1941 г. В дальнейшем польские формирования значительно опередили по темпам и масштабам организации чехословацкие, и в первый период войны внимание советского правительства в значительной степени было сосредоточенно именно на них.
17 августа 1941 г. был составлен первый доклад А.П. Панфилова на имя начальника Генерального штаба маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, который был подписан им в качестве «Уполномоченного Генштаба Красной армии по польским формированиям»[274]. И.В. Сталин внимательно знакомился с протоколами переговоров с представителями польского командования, визировал их и дважды вызывал к себе Панфилова лично[275]. 19 ноября 1941 г. Панфилов получил от ГКО аналогичный польскому мандат «Уполномоченного Верховного Командования СССР по связи с чехословацкой военной миссией и по реализации советско-чехословацкого военного соглашения от 27 сентября 1941 г.»[276].
Формальным заместителем А.П. Панфилова являлся майор госбезопасности Г.С. Жуков[277], который на деле был фактически независим от Панфилова, курируя польские формирования по линии спецслужб. Он нередко именовался уполномоченным точно так же, как и Панфилов (без приставки «заместитель»), причем не только от военного командования, но и от Совета народных комиссаров СССР. Жуков периодически замещал Панфилова на совещаниях и в командировках, участвовал в переговорах с польским и чехословацким командованием[278]. По версии историка спецслужб А.А. Здановича, Жуков изначально получил «совершенно идентичный мандат с А. Панфиловым», то есть мандат уполномоченного, однако решение позиционировать его в переговорах заместителем армейского генерала Панфилова было принято с тем, чтобы не «смущать» польских партнеров по переговорам[279]. Впрочем, последние вполне понимали расстановку сил в этом дуэте: генерал В. Андерс в своих мемуарах называет обоих персонажей «уполномоченными»: Жукова – от советского правительства, а Панфилова – от Генерального штаба Красной армии[280]. Так или иначе, можно вести речь о наличии двух «соуполномоченных» при формальном старшинстве Панфилова.
Аналогичным образом ситуация сложилась и на «чехословацком направлении». Когда 19 ноября 1941 г. А.П. Панфилов был назначен уполномоченным по чехословацким формированиям, Г.С. Жуков в постановлении ГКО, подписанном В.М. Молотовым, упомянут не был[281]. Тем не менее уже 28 декабря 1941 г. Панфилов и Жуков подавали на рассмотрение того же Молотова проект постановления ГКО о чехословацких формированиях, оставив свои подписи под единым заголовком: «Уполномоченные Главного командования Красной армии по формированию чехословацкой армии на территории СССР»[282].
Отметим, что и А.П. Панфилову, и Г.С. Жукову новый фронт работ достался в нагрузку к основным обязанностям. Оба не имели практического опыта ни в области военной дипломатии, ни в области строительства вооруженных сил и осваивали новые для себя сферы деятельности на ходу.
Как уже сказано, в первые месяцы войны работа уполномоченного ограничивалась переговорами с польской (а затем – и чехословацкой) стороной, а также выработкой и согласованием с высшими органами власти и военным ведомством советской переговорной позиции. Панфилов и Жуков в этой деятельности опирались на собственные штатные аппараты – соответственно, Разведуправления Генерального штаба и 4-го отдела 2-го (контрразведывательного) управления НКВД, который возглавлял Жуков (отдел специализировался на агентурно-оперативной работе по польской, чехословацкой, югославской, греческой и норвежской линиям[283]). Причем справочные материалы для докладов уполномоченного высшему руководству страны нередко готовились силами всего 2-го управления НКВД и подписывались начальником управления комиссаром госбезопасности 3-го ранга П.В. Федотовым[284]. Протокольную часть военно-дипломатической работы обеспечивал Отдел внешних сношений Разведуправления Генштаба, офицеры которого участвовали в переговорах, проходивших в Москве.
Следует отметить, что активное участие в вопросах согласования параметров иностранных формирований, особенно в первый период войны (1941–1942), принимал В.М. Молотов – и как заместитель председателя советского правительства, ответственный за координацию гражданских ведомств (Наркомфина, Наркомздрава и т. д.) в связи с иностранными формированиями, и как нарком иностранных дел, через ведомство которого шло налаживание международных каналов связи с союзными правительствами и военными миссиями. Молотову направлялась значительная часть текущей документации, связанной с иностранными формированиями. В качестве члена Государственного Комитета Обороны он лично правил проекты постановлений, направляя их затем на согласование И.В. Сталину[285]. Некоторые постановления ГКО (правда, второстепенного характера) Молотов подписывал единолично[286].
По мере запуска практической работы по формированию польских войск уполномоченный неизбежно вовлекался в сложный организационный процесс: подбор кадров, размещение, снабжение, оснащение польских войск – все это так или иначе проходило через его руки. Осенью 1941 г. обстановка в пунктах формирования (Бузулук, Тоцк, Татищево) существенно обострилась в связи с наплывом туда поляков, освобожденных из лагерей и мест ссылки, численность которых существенно превышала лимиты по размещению и содержанию. Польская сторона настаивала на дальнейшем расширении формирований, а советская, напротив, требовала сперва завершить начатое. Острые разногласия возникли по поводу сроков отправки польских дивизий на фронт и способа их использования в военных действиях. В итоге в начале ноября 1941 г. на высшем уровне было принято решение ужесточить условия формирования и содержания польских войск, ограничив количество пайков до 30 тыс. штук, усилить контроль за расходом пайков и выплатой денежных окладов. 6 ноября 1941 г. А.П. Панфилов довел до сведения польского командования, что «впредь организация польских формирований, а также отпуск имущества и продовольствия будут производиться только через меня»[287]. Он потребовал от генерала В. Андерса: «Со всеми запросами по устройству и обеспечению вверенных Вам частей польской армии прошу обращаться только в мой адрес
Таким образом, осложнение ситуации с польскими формированиями подтолкнуло к сосредоточению организационно-распорядительных функций в руках уполномоченного и появлению рабочего аппарата (штаба), который проявил себя прежде всего как делопроизводственный орган: В.Т. Сосницкий[289] готовил документы, в том числе проекты ГКО, взаимодействовал с другими ведомствами (НКИД, НКВД), заверял документы[290]. Были ли у Сосницкого помощники, выяснить не удалось. Скорее всего, речь идет о штатном работнике Разведуправления, по должности занимавшимся польскими делами. Как бы то ни было, даже такой «штаб» являл собой атрибут самостоятельного органа военного управления. На определенную автономизацию уполномоченного указывало и «выпадение» Генштаба из приведенного выше наименования его должности. Замена Генштаба на формально не существовавшее в структуре управления советскими вооруженными силами «Главное командование Красной армии», отсылает к прямому руководству со стороны И.В. Сталина, который в первый период войны был крайне заинтересован в нормализации советско-польских отношений и трансляции этой нормализации западным союзникам. Поэтому в силу объективных обстоятельств деятельность уполномоченного оказалась в фокусе внимания вождя. Явно зачаточная институализация этого органа не должна смущать: она была вполне органична общему, хорошо известному по источникам синкретизму высших военно-политических органов руководства страной и вооруженными силами, главный пример которого давал сам Сталин, совмещавший множество должностей с пересекающимися правами и полномочиями, важнейшие из которых, например должность председателя ГКО, могли быть вообще никак не формализованы[291].
В местах формирования польских войск своеобразный местный аппарат уполномоченного составляли офицеры связи. Здесь четко проявилось разделение функций между двумя «соуполномоченными». По согласованию с польской стороной в августе 1941 г. было определено, что в каждой польской дивизии и в каждом полку будет по одному офицеру связи – и от Генерального штаба Красной армии, и от НКВД. Их курирование возлагалось соответственно на А.П. Панфилова и Г.С. Жукова, представлявших, таким образом, параллельные организационные направления – по линии военного командования и по линии спецслужб. Армейские офицеры контролировали ход формирования в соответствии со штатным расписанием и помогали польским офицерам налаживать боевую учебу с учетом боевого опыта текущей войны[292]. Группу офицеров связи Генерального штаба возглавлял сотрудник Разведуправления Генштаба полковник И.Я. Черствой. Офицеры НКВД вели контрразведывательную и агентурную работу, проводили изъятия из польских частей или заявляли польскому командованию отвод тем лицам, на которых имелся компрометирующий материал[293]. Работа двух групп офицеров связи почти не пересекалась, и даже совещания они проводили по отдельности[294].