Федор Серегин – Врач из будущего (страница 7)

Он сделал паузу, подчеркивая значимость сказанного.

– Запомни раз и навсегда: твои рацпредложения, если уж так неймется что-то изобретать, должны быть простыми, как лопата. Дешевыми, как спички. И давать быстрый, измеримый результат. Спасенная жизнь, сокращенные сроки лечения, удешевление процесса. Иначе… – Он не договорил. Не стал. Но многозначительно, с глухим стуком, хлопнул ладонью по газетной полосе, где громили «вредителей».

Иван понял. Это не было простым отцовским «не высовывайся». Это была «вводная задача» от самой Системы. Ему четко, на языке приказов и угроз, сообщали, какие именно идеи она готова проглотить, не подавившись и не сожрав самого подающего.

Вернувшись в общежитие под вечер, он застал привычную, уставшую от выходного дня атмосферу. Комната была наполнена густым воздухом, в котором смешались запахи черного хлеба, репчатого лука и едкой махорки. Коля и Семен, сдвинув свои железные койки, сражались в шахматы, решая задачу, вырезанную из журнала «Огонёк». Миша, развалившись на одеяле, монотонно читал вслух пафосные, плакатные строчки из одобренной цензурой поэмы. Леша, примостившись на полу возле печки-«буржуйки», ковырялся шилом в разорвавшейся подошве своего единственного ботинка, пытаясь приладить кусок резины от старой автомобильной покрышки.

– …и я, ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный… – бубнил Миша, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

Иван скинул пальто, повесил его на спинку кровати и прилег, чувствуя приятную усталость во всем теле. Он почти не участвовал в разговорах, которые то и дело вспыхивали, как искры, в разных углах комнаты. Он был слушателем. Наблюдателем. Впитывающим дух времени.

– Видал, что Чаплин нового наснял? – отвлекся от шахмат Коля.

– Где ж нам видеть-то, в Ленинграде не показывают, буржуазный он! – отмахнулся Семен.

– А мне нравится! Бородка, усики, эта походка… Умора!

Потом речь неожиданно перекинулась на политику.

– В Германии, слышно, эти… фашисты, крепчают, – бросил, не отрываясь от доски, Семен. – Опять бряцают оружием. Не ровен час, война опять.

– Да мы их, гадов, шапками закидаем! – уверенно заявил Леша, поднимая голову от своего ботинка. – Если что, все как один встанем!

Их мечты о будущем были такими же простыми и грандиозными, как и они сами: поехать после института на большую стройку, «поднимать целину» (они еще не знали этого слова, но сама романтика уже витала в воздухе), быть полезными своей огромной, непонятной, но любимой стране.

В какой-то момент Сашка, сидевший рядом, сунул ему в руку кусок сахара-рафинада – настоящую роскошь. Потом Коля поделился половинкой луковицы, которую Иван ел с грубым, черным, но сытным хлебом, запивая все это горячим, почти кипящим чаем из общего чайника. И в этот самый момент, сидя в тесном кругу этих шумных, бедных, пахнущих потом и махоркой, но бесконечно верящих в какое-то светлое завтрашний день парней, он почувствовал нечто странное и почти забытое. Он почувствовал себя своим. Частью этого братства. Частью этого времени.

Неделя, последовавшая за тем воскресеньем, пролетела в едином, новом для него ритме. Он уже не был посторонним наблюдателем. Он был винтиком в этом механизме, но винтиком, который начал понимать логику всей машины.

На кружке Жданова его уже не воспринимали как диковинку или объект для допроса. Он стал полноправным, хоть и не самым болтливым, участником. Когда Жданов, разбирая сложную схему лимфатического сплетения, задал каверзный вопрос аудитории и в ответ получил гробовое молчание, его взгляд сам собой, почти машинально, нашел Льва.

– Борисов? А вы что скажете? – спросил Жданов, в его глазах читался неподдельный интерес. – Допустим, здесь, в области этого венозного узла, мы видим… Как вы думаете, в чем может заключаться его функция, помимо очевидной?

Иван не стал сыпать терминами вроде «дренаж» и «буферная емкость». Он сделал вид, что на несколько секунд задумался, а затем осторожно, простыми словами, высказал мысль о «возможной вспомогательной роли в распределении жидкости и снятии излишнего давления». Простыми словами, но с железной логикой. Жданов внимательно выслушал, его лицо оставалось непроницаемым, но в конце он коротко кивнул.

– Интересное соображение. Очень. Логично. Ложится в общую канву.

Вечером, лежа в полной темноте под нестройный аккомпанемент храпа, сопения и ровного дыхания семи других обитателей комнаты, Иван подвел итоги этих двух с лишним недель.

Достижения: Карта знаний эпохи составлена. Тактика «вопросов, гипотез и рацпредложений» работает. Есть связи, пусть пока и слабые: Жданов (научный интерес), Катя (осторожный союзник), Сашка (преданный друг), Леша (простодушный поклонник), родители (сложный альянс любви, долга и страха). Отец дал четкие, пугающие, но понятные «правила игры».

Ощущения: Тело… великолепно. Молодое, сильное, выносливое, послушное. Голова работает ясно, без похмельной мути и тягучего отчаяния прошлой жизни. Появились не просто знакомые – появились друзья. Жизнь… обрела смысл. Не тот, мелкий, циничный, из 2018-го, а другой – дерзкий, опасный, пахнущий хлоркой, махоркой и снегом, и безумно, до головокружения, интересный.

Он повернулся на бок, глядя в темноту, где угадывался силуэт спящего Леши, и поймал себя на мысли, что ему здесь… хорошо. Не спокойно – спокойным здесь не будет никогда. Но хорошо.

Главный вывод, – окончательно оформилась мысль, – я не просто выживаю. Я начинаю жить. По-настоящему. Но жить здесь и сейчас – значит играть по их правилам. Мои знания – не козырь для разоблачения системы и не волшебная палочка. Это стратегический ресурс. Топливо для точечных, выверенных интервенций в историю.

Финальная мысль перед сном была ясной, холодной и четкой, как лезвие скальпеля: Пора заканчивать с картографией. Пора начинать действовать.

И, к своему собственному удивлению, мысль эта не пугала его, а заставляла кровь бежать быстрее и сердце биться с непривычным, молодым азартом. Он засыпал, чувствуя себя частью этого молодого, шумного, дышащего на него ладного коллектива, этого братства, верящего в будущее. Но над этим самым будущим, о подлинных ужасах которого знал только он один, уже сгущались тучи. И он знал, что очень скоро, совсем скоро, ему придется с ними столкнуться. Но теперь – не в одиночку.

Глава 6. Приговор

Март 1932-го входил в свои права, но Ленинград встречал его не ласковым солнцем, а серым, тяжелым небом, с которого то и дело моросил холодный дождь. Воздух был насыщен влагой, пылью с бесчисленных строек и тревожными ожиданиями. Город, казалось, замер в напряженном ожидании – еще одной грандиозной стройки, еще одного громкого процесса «вредителей», еще одного витка закручивания гаек. По улицам, помимо привычных трамваев и извозчиков, все чаще проносились строгие автомобили черного цвета, а в очередях за хлебом люди говорили вполголоса, оглядываясь по сторонам. Этот тревожный гул эпохи стал саундтреком к новой жизни Льва Борисова.

Для него эти месяцы стали временем странного двойного существования. С одной стороны – он все глубже врастал в свою новую жизнь. Его тело, молодое и сильное, уже не доставляло ему неудобств; наоборот, он ловил себя на удовольствии от физической усталости после долгой смены, от ощущения здорового голода после скудной больничной похлебки. С другой – его сознание, опыт и знания Ивана Горькова, постоянно работали, анализируя, сопоставляя, составляя все более подробную и пугающую карту этого мира. По ночам, лежа в общежитии под храп соседей, он мысленно составлял списки: что можно улучшить, что изобрести, какие методы внедрить. И каждый раз этот список приходилось безжалостно сокращать – слишком многое требовало таких знаний и технологий, до которых эта эпоха не доросла. Он чувствовал себя гигантом, запертым в клетке, где каждое неосторожное движение могло стоить жизни.

Учеба плавно перетекла в практику. Его и еще нескольких студентов, в числе которых были Сашка и Катя, направили для прохождения в городскую больницу имени Мечникова. Распределял заведующий практикой, сухой, чиновничий человек в пенсне.

– Борисов Лев – в хирургическое отделение, – объявил он, пробегая глазами по списку. – По рекомендации профессора Жданова и с учетом… социального положения.

Иван поймал на себе взгляды других студентов – кто-то завидовал, кто-то скептически хмыкал. Он понял, что слава «странного гения» и сына чекиста прочно прилипла к нему.

Больница стала для Ивана шоком иного порядка, нежели институт. Если в ЛМИ он видел теорию в ее догматической скованности, то здесь он столкнулся с практикой, поставленной на поток в условиях катастрофической нехватки всего: лекарств, оборудования, чистых бинтов, времени. Пахло здесь соответственно – карболовой кислотой, сулемой, гноем и человеческим потом. Запах безысходности, знакомый ему и из его времени, но здесь он был в разы гуще, почти осязаем. Студенты целыми днями занимались тем, что меняли повязки, помогали при несложных операциях, ассистировали во время обходов. Работа была монотонной и физически тяжелой.

– Кошмар, Лёвка, – шептал Сашка, вытирая пот со лба после перевязки очередного гнойного больного. Они только что закончили с мужчиной, у которого после простого перелома развилась флегмона. Рука была похожа на раздувшийся бурдюк, заполненный гноем. – Люди же гибнут как мухи. От какой-то царапины! Вчера мужик с завода поступил – прострел в плечо. Казалось бы, ерунда. А сегодня уже температура под сорок, бред… Сепсис, говорят. Коней.Катя, увидевшая впервые настоящую операционную – ампутацию ноги из-за той же гангрены, – вышла оттуда бледная, с поджатыми губами.