Федор Серегин – Врач из будущего (страница 6)

– Говорите, Борисов.

– Я, возможно, не совсем понял… – Иван сделал вид, что подбирает слова. – Вы сказали – «пассивная основа». А если предположить, что эти клетки – ну, например, фибробласты – могут вести себя не пассивно? То есть, они не просто лежат, а активно реагируют на повреждение? Выделяют какие-то… специфические вещества, которые и запускают весь процесс восстановления? Получается, они не просто кирпичи в стене, а и строители, и… прорабы на этой стройке одновременно?

В аудитории повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Сашки, старавшегося все это записать. Профессор Виноградов замер, его брови поползли вверх. Он был не раздражен, а озадачен. Такой угол зрения был для него новым.

– Гм… «Строители и прорабы»… – он снял очки, начал протирать их платком. – Любопытная аналогия, Борисов. Чрезвычайно любопытная. – Он надел очки и уставился в пространство перед собой, как бы мысленно примеряя эту концепцию к известным ему данным. – Прямых, экспериментальных доказательств этому, конечно, нет. Существует теория гуморальной регуляции… – Он запнулся, сбитый с привычного курса этим нестандартным ходом мысли. – Но… как гипотеза, как модель для осмысления… да, это могло бы объяснить некоторые клинические проявления воспалительных процессов. – Он обвел взглядом аудиторию. – Запишите, товарищи. Как гипотезу. Предложенную студентом Борисовым.

Иван почувствовал, как по его спине пробежала волна тепла. Успех. Крошечный, но важный. Он не вызвал гнева, не получил выговор. Он посеял зерно. Маленькое зерно сомнения в устоявшейся картине мира – самый плодотворный посев для науки.

Краем глаза он увидел, что на него смотрит Катя. Он встретился с ней взглядом. В ее серых, умных глазах читалось не изумление, как у других, а легкая усмешка и молчаливое одобрение. Поняла, – с облегчением подумал он. Поняла, что я не ломлюсь в лобовую атаку, а осторожно минное поле прощупываю.

После пары Сашка нагнал его в коридоре, хлопнул по плечу так, что тот чуть не кашлянул.

– Ну ты даешь, Лёвка! «Прорабы»! – восхищенно прошептал он. – Смотрю на Виноградова – он аж растерялся! Теперь, гляди, в своих лекциях это цитировать будет! Тебя в соавторы запишет!

Это было, конечно, преувеличение. Но приятное. Он зарабатывал репутацию не скандалиста и выскочки, а вдумчивого, хоть и странноватого студента. Такую репутацию было куда проще конвертировать в реальное влияние.

После последней пары он отправился в библиотеку, дабы вернуть внушительную стопку книг, взятых на прошлой неделе. Анастасия Петровна, строгая и бескомпромиссная жрица этого храма знаний, приняла их, бережно перелистывая страницы в поисках повреждений.

– Поразительно, Борисов, – произнесла она наконец, поднимая на него взгляд, в котором читалось редкое одобрение. – Вы не просто читаете. Вы проводите… тотальную инвентаризацию. – Она ткнула пальцем в аккуратные пометки на разрешенных для заметок листках бумаги, вложенных между страниц. – Видно, что работаете с текстом. Анализируете. Сопоставляете. Это редкость.

– Что-то вроде того, Анастасия Петровна, – улыбнулся он, испытывая странную гордость. Похвала этого «цербера» чего-то да стоила.

Оставшись один в почти пустом читальном зале, он мысленно подвел итоги своего «интеллектуального аудита». Цель была не в том, чтобы узнать что-то новое для себя – большая часть информации была для него дремучей архаикой. Цель – понять уровень. Составить карту знаний 1932 года.

Итак, карта местности, – мысленно констатировал Иван, откидываясь на жесткой спинке стула.Белые пятна, провалы и бездны:– Генетика. Ноль. ДНК – не открыта. Наследственность – это какая-то мистическая «зародышевая плазма», о которой спорят, не имея инструментов для проверки.– Вирусология. Темный лес. Вирусы – загадочные «фильтрующиеся агенты», невидимки, чья природа – сплошная загадка. Лечить вирусные инфекции тут не умеют в принципе.– Эндокринология. Гормоны – только самые очевидные, вроде инсулина или адреналина. О сложной системе регуляции, о большинстве гормонов и их функциях – понятия не имеют.– Антибиотиков – НЕТ. Сама концепция целенаправленной борьбы с микробами внутри организма – фантастика. Сепсис – это смертный приговор в 9 случаях из 10.– Асептика и антисептика – на уровне каменного века. «Помыть руки с мылом» и «прокипятить бинты» – это передовой рубеж. Хирургия – это героизм, граничащий с русской рулеткой.– Психиатрия… Боже, лучше не думать. Инсулиновые комы, шоковая терапия, карательная медицина. Полный мрак.

Точки роста, плацдармы для будущего:– Есть блестящие, пытливые умы. Жданов – тому пример. Мыслит функционально, а не описательно, ищет систему.– Физиология в почете. Павлов – наш всё, его методы и авторитет открывают дорогу многим исследованиям.– Хирургия – смелая, хоть и рискованная. Режут, не боятся, нарабатывают колоссальный практический опыт.– Есть задел. Мои знания – не магия, не пришествие из иного мира. Это логичное, пусть и ускоренное на сто лет, продолжение их же мыслей. Это важно. Это дает точку опоры.

Вывод был ясен, как этот морозный мартовский воздух за окном: начинать нужно с прикладных, осязаемых, понятных вещей. Не с теории ДНК, а с улучшения антисептики. Не с создания пенициллина, а с грамотных диагностических алгоритмов и организации сестринского ухода. С того, что даст быстрый, видимый результат, спасет конкретные жизни здесь и сейчас и не вызовет вопросов вроде «а откуда вы, товарищ студент, знаете о существовании рибосом?».

В субботу институтский профком организовал массовую лыжную прогулку в пригородный парк. Звонкий, колючий от мороза воздух, ослепительное солнце, отражавшееся от нетронутого снега, и шумная, веселая, как рой пчел, толпа студентов. Сначала Иван чувствовал себя чужим на этом принудительно-организованном празднике жизни. Коллективная, почти детская радость казалась ему наигранной, искусственной. Но вид румяных, смеющихся лиц, звонкий, чуть фальшивящий голос Сашки, выводившего «Широко страна моя родная», и даже неуклюжее, с размаха, падение Леши в пушистый сугроб – все это понемногу растопило его циничную броню.

– Эх, Лёвка, глянь как! – кричал Сашка, размахивая лыжными палками, как саблями. – Простор-то какой! Воздух! Чистое дело!

Иван невольно улыбнулся. Он катался на современных карбоновых лыжах по ухоженным трассам курортов, но здесь был другой, дикий, простой кайф – кайф от простора, от молодости тела, от этого странного ощущения, что весь этот разношерстный коллектив – одна большая, шумная, слегка бестолковая, но искренняя семья.

Сашка, не подозревая, что имеет дело с человеком, который знает о коньковом ходе если не все, то многое, пытался учить его «правильной, классической технике». Иван, скрывая улыбку, послушно ставил лыжи «елочкой» и делал вид, что ловит азы.

Ненадолго они с Катей отстали от основной группы, выбравшись на заснеженную поляну.

– Ну как, осваиваешься на лыжне? – спросила она, снимая варежку и поправляя выбившуюся из-под платка прядь волос. Лицо ее светилось от мороза и движения.

– Пока не падаю – уже достижение, – пошутил он.

Катя стала серьезнее. Ее глаза, обычно такие насмешливые, потемнели.

– Вообще-то, у тебя получается. Виноградов вчера в профессорской тебя хвалил. Говорил, «студент Борисов обладает нестандартным, но конструктивным мышлением».

– Это ж хорошо, да? – насторожился Иван, почувствовав подвох.

– Да. Пока – да. – Она оглянулась, убедившись, что никто не слышит, и понизила голос до шепота, который терялся в скрипе снега под их лыжами. – Но не расслабляйся. Папа вчера говорил, на Кировском заводе опять прошли аресты. «Вредителей» нашли. Специалистов. – Она сделала паузу, давая словам улечься. – Становится тяжелее дышать, Лев. По-настоящему. Будь осторожен со своими гипотезами. Даже самыми гениальными.

Его похолодело внутри, несмотря на разгоряченное тело. Это была не абстрактная угроза из учебника истории. Это был шепот из настоящего, от человека, который уже научился жить с постоянным страхом. Первая, вполне осязаемая ласточка надвигающейся бури.

В воскресенье он, по настоянию матери, зашел домой на обед. Атмосфера в квартире была заметно теплее и уютнее, чем в те первые, шоковые дни после его «пробуждения». Анна накрыла на стол скромно, но со вкусом: селедка с луком, картошка в мундире, соленые огурцы, клюквенный морс. Она то и дело похлопывала его по руке, по плечу, смотря на него с облегчением.

– Хорошо, сынок, хорошо. Слышу от всех, ты берешься за ум, – говорила она. – С профессурой не конфликтуешь, учишься. Умно. Очень умно.

Борис сидел в своем привычном кресле у окна, читая свежий номер «Правды». Лицо его было каменной маской невозмутимости. Он отложил газету лишь когда сели за стол. Разговор за обедом шел о пустяках – об учебе, о здоровье соседей, о предстоящем субботнике. Но Иван чувствовал – отец выжидает. Как снайпер.

Когда обед окончился и Анна ушла на кухню мыть посуду, Борис жестом подозвал его к себе, к тому же окну, за которым лежала заснеженная, безмятежная улица.

– Ну как, студент? Втянулся в новую жизнь? – спросил он без предисловий.

– Потихоньку, отец. Стараюсь.

– Слушаю я тут кое-что, читаю, – Борис взял со столика газету. – Науку, Лёва, сейчас поворачивают лицом к практике. Сугубо. – Он потыкал пальцем в сводки о «досрочном перевыполнении промфинплана» и в разгромную, истеричную статью о «разоблачении вредительской группы в аппарате Наркомздрава». – Теория, умствования, оторванные от жизни гипотезы… это сейчас никому не нужно. Более того – опасно. Нужны готовые решения. Понятные? – Он посмотрел на сына прямым, тяжелым взглядом человека, привыкшего читать между строк и видеть суть. – Дешевые. И чтобы результат был быстро. Осязаемо.