Федор Решетников – Глумовы (страница 51)
– Умножение есть вычитание и деление.
– На колени на окно, лицом на улицу, – скомандовал Курносов.
Парень стоит, переминается с ноги на ногу.
– Розог хошь?!
Парень пошел к окну и ворчит: «Безусый учитель! Курноско!».
– Петр Саввич, он говорит: «Безусый Курноско», – сказал мальчик без халата.
Курносов промолчал. Мальчики стали шептаться, потом заговорили громко, захохотали. Можно было только понять: «Курноско безусый».
– Тише! Всех передеру!!
– Сам драный!
– Жена усы обрезала! – галдят ребята, и старший сел на свое место и стал ругать учителя разными бранными словами.
Курносов потерял терпение и ушел в столярную.
– Шабаш? – спросил его рабочий, сидя на верстаке и обтесывая доску. В столярной было до десятка рабочих, из них кто закуривал трубки, кто работал, кто ел.
– Покурить пришел.
– А каково тебе женушка усы-то отчекрыжила! – острил какой-то молодой рабочий.
Остроты сыпались на Курносова со всех сторон, но скоро кончились. Завязался разговор о казаке Девяткине, сломавшем вчера ногу, потом перешел к тому, что Иван Фомин вчера попался на глаза управляющего пьяный, но тот этого не заметил. Пришел казак из полиции, потом полицейский писарь, закурили трубки, заговорили о Девяткине, стали звать Курносова в кабак, но он пошел в училище.
В училище происходила драка.
– Ребята! Али вам не говорили, что старших нужно слушаться?
– Мы сами с усами, – сострил кто-то.
– То-то и есть, что ни у кого из вас нет усов-то.
Ученики переглянулись и улыбнулись.
– А что, если мне усы жена или там кто другой обстриг, это дело не ваше. Вы должны то помнить, что я вам хочу принести пользу, хочу научить грамоте лаской, а не розгами. Давайте учиться. Хотите учиться?
Все молчат и смотрят на Курносова.
– Кто хочет учиться – встань налево, а не хочет – направо.
Направо отошел один халатник и семеро безхалатников.
– Кто не хочет учиться, идите домой и скажите вашим родным: «Курносов, мол, нас вытурил за то, что нам лень учиться».
Это была самая резкая мера, принятая за наказание Курносовым, не употребляющим розог. Исключенный из училища, как бы он ни был груб, глуп, исключался и из общества товарищей: его не принимали играть, его постоянно дразнили выгнанным из школы, и исключенный из училища, если он был сын бедного рабочего, посылался в работы на рудник, безо всяких отговорок – такая уж почему-то была принята сыздавна мера начальством; если он был сын богатого рабочего, тот приводил его в полицию, немилосердно драл, или прогонял из дома, конечно на неделю.
Исключенные ребята не трогались с места.
– Идите, коли грамоты знать не хотите, коли не хотите писарями быть.
– Хочу, – сказал один, за ним другой, наконец все.
Затем последовало разрешение остаться.
Ребята молчали. Курносов стал объяснять сложение: спросил бумаги – ее не было, поэтому он сходил сам за двумя листами бумаги в полицию; карандаши имелись. Курносов нескольким дал по осьмушке бумаги и, написав букву или слово, заставлял ребят писать. Ребята старательно выводили буквы, но недолго, потому что в училище не было тихо: двое твердили азы, трое твердили умножение, раскачиваясь как маятник от усердия, один читал по складам какую-то сказку, стоя перед Курносовым. Писаки начали толкать друг друга, стали играть в херики и оники…
XII
Успеньин день – большой праздник в таракановском заводе, во-первых потому, что к этому дню таракановцы кончают со страдою, а во-вторых, в этот день, как и в первые три дня Пасхи, нет работы ни на рудниках, ни на фабриках, ни в лесах. И после этого дня трое суток тоже работы нет нигде. Эта вольгота дана сыздавна еще первым владельцем. Кроме того, в этот день в заводе р
Канун праздника. Утро. Петр Саввич топит баню, а жена его моет пол. На лице ее заметны и усталость и беспокойство. Думает она о том, даст ли ей Петр Саввич денег на рыбный пирог да сумеет ли она состряпать его? Вот коровы нет; курочек завела Христом-Богом парочку с петухом, уж одиннадцать яичек, слава те Господи, накопила, пива и браги наварила много. Что бы это состряпать? Придут ли Глумов с женой завтра?
Изба вымыта, постланы в ней половики; глядит свет в окнах ясно, и в избе хорошо, и весело Прасковье Игнатьевне. Главное, Петр Саввич не пьет и также весел; значит, и праздник хорошо встретится и проведется.
Где-то Петр Саввич достал денег, купил соленого сига в два фунта по 5 коп. за фунт, поросенка за 20 коп., масла и еще кое-чего. Не нарадуется она; соседки то и дело приходят к ней разузнать, чего она купила, рассматривают поросенка, хвалят, спрашивают, почем на рынке то и другое, хотя сами хорошо это знают, потому что без рыбного пирога и поросенка какой праздник? А заходят они для того, чтобы пригласить к себе в гости на завтра и узнать, пригласит ли их хозяйка к себе на завтра?
Суетня в заводе всеобщая: мужчины идут на площадь к конторе удостовериться, будет ли завтра угощение, т. е. приготовлен ли огромный стол. Приготовлен. Женщины бегают чуть не сломя голову на рынке, кричат и ругаются; там достраивают балаганы, а там толпится праздная толпа у кабака. К вечеру все прибрались, выпарились в бане, надели чистое белье, полежали, походили из дома в дом. Мужчины рано легли спать, а женщины и девицы где до утра, а где и до полночи не спали; у них много хлопот: то надо починить, то надо дошить, пригладить, приутюжить, примерить, посмотреться в зеркало, и хотя все это старо, но хочется завтра себя показать не неряхой какой-нибудь, а исправной хозяйкой или красавицей девицей-невестой… Теперь только и думать: как-то проведется завтра праздник? Все невзгоды, накопившиеся за целый год, забылись.
Рано утром пробудились хозяйки; рано растолкали они дочерей и рано затопили они печи. Ругают матери дочерей, ругаются сестры с сестрами, свекрови с невестками, и эта ругань идет все из-за стрянни: то не так, другое не ладно, и ругань пробужает мужей, братьев, которые, обругав баб, переворачиваются на другой бок и снова засыпают – на том основании, что сегодня не будет бить призывной колокол… Мало-помалу в избах раздается треск из печек, начинает пахнуть хорошо жареным и печеным. Стряпает и Прасковья Игнатьевна, а муж ее, помогая ей стряпать, то и дело дразнит ее:
– Не умеешь!
– Да отвяжись ты, чуча! прости господи, – сердится жена.
Курносов щиплет ее.
– Петька, свинья! Оболью щами-то.
Наконец печка у нее истоплена; в печке стоят горшок со щами, латка с поросенком и пекутся два пирога, один с рыбой, другой с малиной. Теперь на душе ее легко, и она вдруг присела, потом вскочила и, подойдя к мужу, чистившему свой сюртук, обняла и крепко поцеловала его, так что тот испугался.
– Эк тебя! – сказал он.
– Как я, Петя, рада! О-ох, как рада!
– Чему?
– Всему.
– Да одевайся!
Надела она подвенечное платье, на голову шелковую косынку, вдела в уши посеребренные медные сережки с янтарными язычками, на шею платок – все это продолжалось около часу, и в продолжение этого времени она успела вынуть из печи пироги и положить их на печь.
– Ишь ты, краля какая, Параша! – любуясь на жену, говорил Петр Саввич, одетый тоже по-праздничному.
– Что ты!! – И Прасковья Игнатьевна кокетливо посмотрелась в зеркало. Щеки ее покраснели. – И ты, голубчик, тоже хорош. – Голос ее дрожал. Она подошла к мужу, обняла его и еще раз поцеловала.
– Славно, Петя! Всегда бы так. А?
– Да! – вздохнул Курносов.
Ударили к обедне. Курносов стал торопить жену, которая принесла из погреба два жбана – один с брагой, другой с пивом, и поставила их на стол, который предварительно накрыла синей скатертью, вытканной ею же.
Вышли. Идут рядом. На дворе тепло; солнышко так и греет. На небе нет ни одной тучки. Легкий ветерок слегка колеблет концы платка, надетого на шею Прасковьи Игнатьевны. Из ворот многих домов то и дело выходят нарядные женщины – в сарафанах, красных ситцевых платках на головах, девицы с распущенными назади косами, заплетенными в разноцветные ленты; мужчины – в черных и голубых тиковых халатах, опоясанных пониже поясницы разноцветными опоясками.
Со всех порядков и улиц народ стекается к собору; все принимает праздничный вид.
Кончилась обедня; народ хлынул из церкви, давка произошла необъяснимая… Но народ не идет от церкви, а толпится на площади перед нею. Все чего-то ждут. Вот выходит из церкви все заводское начальство и управляющий. Мужчины сняли фуражки.
– Здорово, ребята! С праздником! – сказал управляющий.
Народ что-то прогудел.
– Выставить у конторы пять ведер водки на мой счет, – сказал он приказчику.
– Покорно благодарим! – гудел народ.
– Три дня гулять!! – сказал управляющий и сошел с крыльца.
Невозможно описать, с каким ожесточением рабочие подступили к водке, потому что пришедшего раньше трудно было оттереть от даровой попойки, а всего народу было по крайней мере человек триста и он постоянно прибывал. Многие даже дрались и от драки опрокинули столы с ведрами.
– Эй, вы, анафемы! что вы наделали! Добрались до даровой водки-то! – кричали стоявшие у столов, тузя и друга, и недруга во все стороны.
– Глядите, Гришка-то? – кричали рабочие, указывая на одного, который едва уплетал ноги.