Федор Решетников – Глумовы (страница 53)
– Уйди ты от меня. Это ты сдуру.
Торговка ушла.
Прасковья Игнатьевна думала, что этой бабе злые люди наврали по глупости такую нелепость; но как только станет она ласкаться к Петру Саввичу, он отворачивается и злится.
– Петя, ты пошто ноне такой?
– Отстань! Фу ты… – крикнет Петр Саввич.
Прасковья Игнатьевна заплачет, а Петр Саввич уйдет и воротится домой пьяный, но не бьет и не ругает ее.
Опять горе стало душить Прасковью Игнатьевну: то она задумается, то заплачет; надо идти по воду – она идет к соседу, старику Занадворову, и как войдет к нему, плюнет и скажет:
– Оказия! штой-то со мной деется?
– Што, Петруха-то запил? – спросит ее Занадворов.
– Не знаю.
– Ну, да дело-то к празднику, молодой человек. Знамо с горя. – Дело приближалось к Масленице.
– Да денег нет.
– Ну, это другое дело. Советов-то слушать он только не любит. Рад бы я его на путь наставить, да с дураком и Бог неволен. Ты бы в контору и к певчим сходила, к этому дураку-балагуру Потапову, и сказала: не давайте, мол, ему денег.
Сходила Прасковья Игнатьевна в контору, сказали:
– Он уж теперь не учитель, а что поет, так это его охотка.
Сердце сжалось у Прасковьи Игнатьевны. Потапов сказал, что Петр Саввич не послушался его советов не пить в школе водку; говорит: «не могу, ребят в школе сколько, а возиться с ними холодно». Управляющему подал прошение о перемещении училища в другое место – прошение перехватили, а его уволили непременным работником и только за пение не посылают на работы.
Тон, с каким говорил все это Потапов, сильно не понравился Прасковье Игнатьевне, и она сожалела о том, что пришла к нему, а не к другому. Она даже думала, что он издевается над Петром Саввичем, и не хотела верить ни одному его слову.
Наступила Масленица; первый день Петр Саввич провел дома и жаловался жене, что его обидели. Потапов верно говорил об обстоятельстве, служившем поводом к увольнению Петра Саввича от учительской должности. Слушая его слова, Прасковья Игнатьевна обнимала его и плакала.
Два дня Петр Саввич пробыл дома, потом его пригласили на похороны – и исчез Петр Саввич. Сосед Занадворов тоже закутился куда-то, и пошла Прасковья Игнатьевна разыскивать своего мужа.
Но случаю Масленицы большинство рабочих не работает; начальство кутит в это время и распучивается в пятницу, когда на фабрики и на рудники ни одну собаку не загонишь, да и сторожа там тоже не живут. Короче – с пятницы до чистого понедельника в заводе пьянство всеобщее; о катаньях и говорить нечего; даже сам управляющий поощряет катушку (гору, сделанную на пруду), освещает ее фонарями вечером и заставляет музыкантов потешать публику.
Несмотря на то, что на пруду есть катушка, в редком дворе нет своей катушки; в редком дворе с утра до вечера не катаются ребята на санях, на лубках или просто на штанах. Однако до обеда на улицах редко-редко проедет рабочий на дровнях; только во дворах хохочут ребята.
В одном из таких дворов, около растворенных ворот, стояли две молодые женщины; одна из них жаловалась другой на своего мужа. Увидев Прасковью Игнатьевну, одна женщина остановила ее:
– Постойко-с, Курносиха! ты не слыхала новость?
– Ну?
– Вчера твой-то муженек с Санькой Подковыркиной кораблем катался.
– Это што! – Он говорит: мне теперь все одно… Жену, говорит, жалко трогать, потому – убивается оченно.
Прасковья Игнатьевна ничего не могла сказать на это: в глазах ее рябило, в голове была путаница.
– Какая ты злосчастная! Сходи в палицу.
Прасковья Игнатьевна не решилась идти в полицию. Она проведала тетку, дала ей блинов; тетка поблагодарила ее, порасспросила про мужа. Это ее еще больше расстроило.
Небо ясно; солнышко весело глядит. Холодно; дует с пруда резкий ветерок. По фабричной улице вперед и взад точно плывут сани, пошевни, кошевы, запряженные каждые по одной лошади, которые изукрашены для праздника бубенчиками, колокольчиками, сковородками. В каждых санях, пошевнях, в кошевах сидят люди обоих полов и разных возрастов. Мужчины почти все пьяны, женщины полупьяны; сидят в различных позах; в различных костюмах, некоторые без шапок, некоторые без платков; многие играют на гармониках, балалайках, поют песни. Перейти дорогу невозможно. Прасковья Игнатьевна пошла к катушке. Кое-как Прасковья Игнатьевна добралась до Господской улицы. Там впереди плывущих саней и пошевней стоят, толкутся, идут люди всяких возрастов, а впереди их едет Масленица. В небольшой кошеве, запряженной в одну лошадь, сидят человек десять мужчин, которые держат высокий шест с развевающимися флагами; от верхушки этого шеста тянутся к углам кошевы веревки, почему шест походит на мачту, а сама кошева называется кораблем. В середине кошевы сидит нарядный человек на колесе. Он и сидящие в кошеве конюхи (рабочие конных машин на рудниках) поют следующую песню: