Федор Решетников – Глумовы (страница 50)

– Ну, это вашему брату, кургузкам, более с руки!

Но это были только шутки, потому что Курносов не мог решиться на такую крайность.

Так и бился он до обрезания усов, а тут опять запил и попал в полицию.

Усов на нем не было: какие-то добрые люди обрили ему усы; но общее впечатление у Петра Саввича ясно ему представлялось, когда он лежал в дремоте: жена подходит к нему с ножницами и стрижет… стрижет…

И страшно он зол сделался на свою жену. Все обиды в сравнении с этой ему казались пустяшными: жена его осрамила на весь завод! Ну как он пройдется теперь по улице? как явится в контору, в церковь на клирос и в училище? «Лучше помереть, – шепчет он, – противна она теперь мне».

– Нрав у тебя дикий! – говорят ему товарищи-арестанты.

– А если она глупа?

– Значит, вожжи опустил!

«Ну, это не в моем характере», – думает Петр Саввич.

– И что за важность усы? – говорит один арестованный.

«Нет, это все-таки насилие. Кабы она меня любила, успокоила бы меня. Она меня не любит, она еще и не то сделает со мной… Господи! помоги мне», – шепчет Курносов.

Ему стыдно казалось предстать перед Прасковьей Игнатьевной – до того он находил себя глупым и беспомощным человеком. Да и Прасковья Игнатьевна, подумав хорошенько, находила свой поступок дурным и крепко запечалилась.

«И с чего это я вздумала ему усы стричь?» – спрашивала она себя. Ей жалко было мужа, стыдно перед людьми, которые ее будут останавливать вопросами: «Не ты ли Курносову усы обрезала?…» Но как изгладить этот поступок, когда общество интересуется от скуки всякою мелочью? «Как я теперь пойду к нему?» Больно жалко ей стало Петра Саввича, а домой идти боится. Хочется проведать мать – стыдно.

«Пойду! Не боюсь я его!» – думает она иной раз, оденется и опять разденется.

Пробыла она у дяди три дня. Дарья Викентьевна сердится.

– Что ж ты живешь в людях, али дома своего нет?

– Пойду, тетушка.

– Куды пойдешь-то! Рада на чужом хлебе жить.

А тут пришел Илья Игнатьевич, начал говорить, что, коли сестра не придет, ему советуют дом продать. Тимофей Петрович назвал его щенком и сказал, что от дома он еще, может, и щепки не получит.

Пошла домой Прасковья Игнатьевна с братом. Сердце щемит у нее; однако она спросила его:

– А Петр Саввич дома?

– В полиции, говорят, сидит.

– Так я, Иля, туда пойду.

– Ты накорми нас наперво.

– Чем?

– Уж это мое дело! Две полосы железа продал. Говядины купил, водка есть.

– Я, Иля, схожу к нему.

Сестра пошла к мужу, а брат направился к дому рабочего Дмитрия Гурьяныча Горюнова; но сестра заметила, что он вошел на пути в питейный дом, и тяжело вздохнула.

«И отчего это раньше я не замечала, что мужики сызмалетства пьют?» – подумала Прасковья Игнатьевна.

– Что нужно? – спросил Прасковью Игнатьевну Петр Саввич, сидя на корточках перед лавкой и играя с двумя рабочими и одной женщиной в карты, в дураки.

Прасковья Игнатьевна и позабыла посмотреть: есть у него усы или нет, – ей не до того было.

– Проведать, – сказала она робко.

– Нечего проведывать-то.

– Да ты на что сердишься-то?… Усы-то тебе Илька обрезал.

Петр Саввич посмотрел на нее.

– Как ты меня прогнал, я и ушла к дяде Глумову, а утром прихожу, тебя и нет. Илька копошится у печки. Где, спрашиваю, Петр Саввич?… А он хохочет… А Пашка говорит: «Илька ему усы обкарнал».

– Рассказывай, матушка, сказки.

– Все это, я мекаю, враки, Саввич, что про твою жену толкуют, – сказал один рабочий.

– А коли так, вот мое слово: чтобы твоих братьев и духу не было в доме! – сказал дрожащим голосом Петр Саввич.

– С тем, чтобы ты не пьянствовал! – сказала Прасковья Игнатьевна.

На этом и покончился разговор супругов.

Прасковья Игнатьевна и рада была, что братья не будут с ней жить, и неловко ей было прогнать их как братьев. Рада она была потому, что они раздражали ее мужа, совались не в свое место, были для нее как бельмо на глазу, и в особенности Илья заявлял право на дом, бывши четырьмя годами моложе ее. Неловко прогнать потому, что они – братья, они получают провиант, помогают ей кое-что делать. Она предоставила разрешить этот трудный для нее вопрос мужу.

Братья перебрались к дяде Тимофею Петровичу, и между ними и Курносовым завязалась непримиримая вражда.

XI

Училище стояло на площади. Внутренность этого здания цветом походила больше на кабак, а зимою в нем учителя могли пробыть час единственно или из любви к делу, или ради того, чтобы показать начальству, что они даром не берут деньги, – иначе вонь и грязь хотя кого бы проняли. Настоящее училище существует только для приезда видных гостей. Этот дом каменный, двухэтажный, и в нем живет нарядчик Площадников, тесть приказчика. В самом же училище, находящемся внизу, находится прачечная Площадникова, а когда нужно показывать училище начальству, то стены белят, полы моют и втаскивают в комнату с двумя окнами четыре парты, шкаф, в котором ровно ничего нет, стол и стул…

В описанном выше здании прежде существовали столярни; но с тех пор, как владелец предписал управляющему завести в заводе школу, управляющий приказал назначить для нее это здание. Тогда и назначено было отвести для столярни заднюю половину дома, что за западными дверьми; а так как помещения оказалось мало, то и дали еще другой дом, что находится во дворе.

Сель часов утра. Около восточных дверей сидят пять учеников – мальчики от шести до пятнадцати лет, в тиковых халатах, худых сапогах и фуражках. Это дети зажиточных мастеров. На полянке лежат две засаленные и с сильно загнутыми углами книжки. Двери заперты. Они играют в гальки. Двое парней по четырнадцати лет, в синих штанах, белых рубахах, босые, недалеко от сидящих играют в шошки, т. е. мечут правыми ногами жестяную пуговку с прикрепленным к ней клочком собачьей шкурки с шерстью. Они то и дело кружатся, разевают рты, ругаются, когда шонка не упала на ногу, и очень заняты своей игрой. Недалеко от них десятилетний мальчик, тоже босой, в рубахе и штанах, около училища выделывает разные штуки мячиком, а другой, в огромной теплой шапке, стоя около него и куря воронкообразную попероску, то и дело кричит:

– Сорвешься, Сенька! сорвешься? Через руку?… Через ногу?… Ну, на лбу сорвешься!!

У южных дверей четверо ребят в рубахах и подштанниках жарят в бабки; у новой столярни двое дерутся.

Все эти ученики по виду нисколько не походят на учеников, но по обращению между ними можно в них заметить училищный дух, дух общежительности и дружбы, на том основании, что они играют не в общей куче. Это даже заметно и из того, что вошел еще ученик во двор в длинной, прорванной во многих местах рубахе, с болячками на лице и с черными кудреватыми волосами, и тотчас обратил на себя внимание.

– Кудряшка-мурашка, сколько виц получил? – сострил один из халатников.

– Собака! – сказал кудряш.

Халатник вскочил, подбежал к кудряшу и ударил его по спине, но кудряш вмиг повалил его на землю. К кудряшу подошли остальные приятели халатника и вцепились в него; остальные игроки и драчуны стали заступаться за кудряша, – завязалась всеобщая драка, которую разнял сторож, вышедший из училища с метлой.

Ученики, числом до двадцати, повалили в училище, а там продолжали те же игры, как и во дворе, с той, впрочем, разницей, что игравшие в бабки теперь играли в карты и бабки; бабки лежали у каждого в картузе. Само собою разумеется, ребята голосили; немногие, переставши играть, курили табак и задирали друг друга на драку.

– Курносов идет! – крикнул один парень, вошедший в училище со двора.

Ученики бросили игры, побежали на свои места, на скамейки; понемногу стихли, но потом заговорили опять и опять заиграли.

– Урок?! – крикнул один парень-халатник, подошедший к мальчику без халата. Тот заплакал.

Короче сказать – и здесь, в этой грязной школе, существовали между школьниками те же нравы, какие существуют в городах; но здесь они были доведены до того, что ребята, страшась учителя больше всего на свете, боялись и старшего, спрашивающего уроки, потому что если ученику нечего дать старшему, то этот ученик непременно будет высечен.

Вошел Курносов и застал учеников врасплох, за играми.

– Смирно! лошади! – крикнул он.

Ученики встали. Один из них стал читать молитву. После молитвы все сели; сел и Курносов на свое место и начал перекликать учеников. Он пришел сегодня в училище с целью заняться добросовестно.

– Старший!

Встал старший.

– Подойди ко мне.

Старший подошел к столу. Курносов спросил его, что такое умножение, тот сказал: