Федор Метлицкий – Распад. Роман (страница 5)
Павел вдруг понял, как тому было трудно.
Все время столичных снимали на телекамеру какие-то лохматые двое. Павел подумал — для заводского архива, но на всякий случай делегация держалась в другом измерении, обнажая только те качества, что годились для показа.
А вечером встречу показали по местному телевидению. Молодой директор принимал общественность из центра. Он говорил о чистых отношениях, о своем чистом производстве и продукции. Столичные были фоном. Явная реклама. Весь механизм договоренностей и оплаты телевидению, естественно, был за кадром.
Вставили только кадры с профессоршами, приехавшими вместе с Сократом рассказывать о препарате «Вита». Сократ был взбешен: они, со своим столичным лоском, больше говорили о недостаточно исследованных свойствах препарата.
— Если вы приехали рекламировать препарат таким образом, то зачем вы здесь?
— Вырезали нужную часть! — обиделась они. — Мы сделали, что могли. Кстати, сделали рекламу. А нам даже за лекцию платят по тысяче долларов.
Осторожно доверительные люди из местной «оппозиции», принявшей на вооружение программу Фонда по оздоровлению населения региона, пригласили на свое собрание. Руководил ими Олег. С ним пришел и Печенев.
Олег, депутат-демократ, худой, с веселым взглядом и звонким голосом сквозь хрипотцу, уверенный в своей бессменности в ближайшем будущем, развесил какие-то графики.
— Вот здесь, друзья, план взятия демократией власти в городе.
Он рассказывал, как надо завоевывать большинство — сначала в местных органах самоуправления, потом в блоках самой власти, обозначенных в графиках. Он гордился своей гениальной идеей поступательного и неизбежного захвата, открывающего неопределенно волнующие новые просторы.
Слушали сдержанно. Павел всегда подозревал в людях глубины, которых не видел в них, внешне обычных. Сильно выпивший после работы представитель оппозиции — взлохмаченный абориген из малочисленных народов, вылезал вперед и косноязычно требовал немедленно пойти крушить коммунистов.
— Садитесь! — опешил Олег. — Помолчите, если напились.
Только в местном музее стало отрадно. Екатерина привела делегацию на выставку. Такую же однотипную, как и по всей провинции. Но экспонаты подлинные, из истории выживания аборигенов. Много экспонатов малочисленных народов всего северо-восточного региона, вплоть до Байкала, — трогательные юрты, расшитые вручную халаты с древними орнаментами-заклинаниями, глубоких тихих расцветок, выражающих вековечные впечатления от местной природы и жизни, ковры из золотистой шкуры нерпы, как скупое местное солнце, напоминающее драму одиночества маленького народа на планете.
Только там Павел увидел по-настоящему этот край, восток. Его зажимы исчезли, стал самим собой.
Рядом ощущал молчаливую Катю.
Поразил большой раздел фотографий о наркомании, обуявшей город: изможденные лица девочек-старух, лежки в нирване наколовшихся групп молодежи, и как искусственные вставки — массовые спортивные и культурные акции, призванные отвлекать от наркомании.
Вот бы сюда эликсир «Вита»! Этот мир изменился бы очень быстро.
И только на отдыхе, в стороне от города, в тихом заливе, куда впадает чистейшая быстрая речка Кабарга с всплесками лососей, с густой таежной чащей по берегу, стало ненужным все обязывающее.
Море отвлекало, хотя не снимало тревоги и нехорошего напряжения. Павел старался заменить душевную муть тишиной, покоем сияющего залива, таким далеким от всего, и она постепенно уходила куда-то вглубь. Почему нельзя жить этим чувством в суетящемся чреве города?
Катя полезла в холодную воду, как сказали, всего пятнадцать градусов. Ее стройная фигура в купальнике, что-то новое в печальном лице странно сочетались с этим покоем. Даже неопрятно спутанные волосы были к месту.
Павел тоже смело влез в воду, уверенный, что закален утренними обливаниями, но опасливо плавал близко к берегу, и скоро вылез — кожа долго не отходила. А она уплыла далеко, в одиночество иной страны.
Переодеваясь в кустах, он трогал березку, белую, с поперечными черными бородавчатыми полосами. В ней есть что-то благоприятное нам. Сам этот процесс был приятным. Где-то там еще плавала Катя, и было боязно за нее. Природа — исторически самая близкая, но забытая часть бытия.
— Шашлык готов! — прервали философские изыскания Павла.
За длинным столом сидело сопровождающее областное и местное начальство и работницы рыборазделочной фабрики — простодушные провинциальные тетки, почти все незамужние. Пили из бочонков вино, присланное тем молодым директором винно-водочного завода, и приготовленный в бутылочках эликсир «Вита».
Павел украдкой смотрел на озябшую молчаливую, со спутанными волосами, Катю. Изредка и она взглядывала на него малахитовыми глазами. Аркадий суетился возле нее, был слышен его уверенно-резкий доминирующий голос, — принес ей «особый» тающий во рту шашлык с жирком и подливал вино.
Все косели, и в Павле открылись шлюзы в неведомую свободу, рискованную для окружающих.
- Предлагаю устроить конкурс «Мисс Чистота». Имеется медаль для победительницы.
И открыл коробочку с золотой медалью и изображением птицы на ладони, внушенным библейской легендой о рае, где люди и звери жили в полном доверии.
Все зааплодировали. Катя отвернулась, дрожа от холода.
— Давайте наградим медалью… девственницу, — вдруг своей скороговоркой сказал Сократ, с добродушным смешком.
Загоготали, кто-то предложил кандидатуру — толстую аборигенку с огромной грудью. Та застыдилась, сопротивляясь подталкиваниям вперед.
— Кто за? — продолжал Сократ. Все подняли руки.
Павел торжественно вручил ей медаль. Немедленно нашли цепочку и повесили довольно тяжелую медаль ей на шею.
— Ты что ж дискредитируешь знак? — на ухо громко упрекнул Аркадий.
Катя сказала своим печальным тоном:
- А я думала о вас иначе. Кстати, я их жалею. Такие наивные, чистые, и несчастные. Ждут семейного счастья. А что тут ждать? Мужиков мало, и те спились. Так вот и проживут, впрочем, как все мы. Надежда умирает последней.
С ними Катя остаться не пожелала, уехала в город.
После суровой, чисто мужской сауны Павел с Аркадием и Сократом пили водку в номере. Сократ был саркастичен — эликсир «Вита» здесь не шел, не удалось пристроить его в сети торговых точек и аптек.
— Кто-то тормозит, — выливал он раздражение. — Слухи, что из местного комитета здравоохранения. Официально не могут, так запретили устно: не хотят конкуренции со своей, местной биодобавкой. Говорят, это губернатор.
Действительно, они по местной телепрограмме видели полную даму, порицавшую чужое, не способствующее оздоровлению населения, поскольку местное население, в поколениях, привыкло к своему. Сократ мрачно добавил:
— Этот змеиный клубок нам не осилить, Мы со своим эликсиром — не ко времени. Может, и будет время, но не сейчас. А сейчас время терпения, тихой сапой надо, как ты говоришь. Выживать надо.
Сократа побаивались. Что-то в нем есть отдельное, далекое от сослуживцев. Опасное равнодушие человека, окончательно решившегося опираться только на себя.
— Это мировое направление, — бодро возразил Аркадий. — Мы не одни. За нами будущее!
Павел поморщился. Никогда не подумаешь, что коренастый сибиряк, крепко стоящий на земле, может быть романтиком. В нем отсутствует трезвость взгляда, казалось, слегка искажает реальность, приподнимая ее своим оптимизмом. Это мешает ему в бизнесе точно оценивать и учитывать потребности покупателей. Из-за этого очередная жена развелась с ним. Впрочем, это есть и во мне, подумал Павел. Больше того, тот, подпавший под его влияние, сохранил его прежний энтузиазм, Павел был для него гуру.
— Ну, ну, давайте, — снисходительно поощрил Сократ. — Раскрутка товара, бывает, длится десятки лет. Во всяком случае, нужно оценивать все трезво, долго работать. А не наскоком.
Самолюбие Павла было задето, было стыдно и хотелось уехать. Все нормально, он снисходителен, как столичный гость, но внутри дрожало бессилие уйти от чего-то непреодолимого. Какая тут может быть перспектива для представительства?
Отчего ему так неуютно и тесно в этой тягостной новизне, среди чужих, и нет ощущения легкой свободы командированного, и его улыбки, с готовностью принять как должные любые ненужные разговоры, его навязывание должностным лицам, несущим свою ношу нездоровой борьбы за власть, — ничто не может освободить его от тяжелого ощущения угрозы. И эта печаль Кати…
Павел решительно выпрямился.
— Пора сматываться. Мы здесь не нужны.
Улетали они неудовлетворенные.
В самолете к Павлу подсел откуда-то вынырнувший Печенев.
— Продолжим? — дыхнул перегаром, и почему-то подмигнул Олегу.
Для Павла этот городок стал враждебным. Ничего не осталось из прошлой привязанности, казалось, от него окончательно отделился свет — бездонный источник детства. Душа в тумане солнечном живет над облаками — самолетным зудом. Вот в пятнах водорослей цветет залив, сияя прямо в душу чудом. Вот берега неведомой земли покрыты тундрой, неземною флорой, мягчайшим мхом, где шикша исцелит, и карлики-рябинки — красным флером.