Федор Лопатин – Рейс в одну сторону 4 (страница 8)

– Вот же зараза! – в отчаянии крикнул он. Эхо ответило ему из мрачных глубин туннеля странным гулом, совсем не похожим на копию человеческого голоса, пусть она и была бы сильно искажена. Вместо этого Трясогузов услышал какой-то звериный рык, ну или это был звук мощного мотора, словно здесь работал грузовик.

– Аркашка! – неуверенным голосом позвал он компьютерного игрока. Тот ему не ответил – видно, и впрямь убежал так далеко, что теперь его придется искать весь день, и желательно молча.

Дорога шла так, как этого совсем не хотелось Трясогузову. Сворачивая под прямыми углами, а иногда поднимаясь или опускаясь, она окончательно запутала толстяка – он не мог сказать, где теперь находится.

Он уже хотел было просто встать на месте и ждать, пока хоть кто-нибудь придет, пусть это даже будут те самые убийцы из его родного отдела наблюдения, и выведут его отсюда. «Ага – вперед ногами», – тут же получил он неприятный, но честный ответ. Он вздохнул: как бы ему ни хотелось оставаться на месте, но что-то ему упрямо подсказывало, что нужно двигаться вперед, несмотря на эту запутанную дорогу.

Трясогузов глянул на наручные часы, и, судя по ним, он проплутал в этом туннеле добрую половину рабочего дня. Голода он не испытывал, в туалет не хотел: толстяк был уверен, что всё это от расшатанных нервов.

Пол под ним снова дрогнул, да так сильно, что опять погас свет, а по всему туннелю раздался жуткий скрежет, будто за стенами заработали мощные экскаваторы, скребущие стальными ковшами по неровной поверхности, сдирая слой за слоем неизвестный строительный материал.

Судя по шуму этих «экскаваторов», их было, как минимум, два – это если стоять на одном месте. Когда же Трясогузов поехал вперед, шум не прекратился, и сопровождал толстяка почти всю дорогу.

Он ехал молча, зная, что звать Аркадия – такая же бесполезная затея, как и искать его. «Сам найдется», – решил толстяк, целиком полагаясь на удачу, и, тем самым, сохраняя остаток сил для более серьезных испытаний. Трясогузов не сомневался, что жизнь подкинет ему сегодня неприятных неожиданностей, и что исчезновение Аркадия – это лишь первый сюрприз. Вторым подарочком, очевидно, было неутихающее гудение и скрежет, раздававшиеся буквально отовсюду: сверху, снизу и по бокам. Особенно неприятно было ощущать этот гул внутри головы, словно туда вставили маленький лазерный диск или магнитофонную кассету, и прокручивали эту идиотскую запись с шумами снова и снова, старясь свести его с ума. Сначала толстяку было тяжело всё это слушать, но со временем он стал привыкать к жуткой какофонии, и даже иногда переставал ее слышать, когда слишком сильно задумывался о чем-нибудь, что волновало его несколько часов назад, например о тех убийцах, в полной темноте порешивших его коллег…

Неожиданно Трясогузов заметил, как что-то мелькнуло в конце туннеля. Сначала он принял это за вспыхнувшую и тут же погасшую лампу. Но потом, присмотревшись, понял, что даже при мигании ламп что-то подозрительное продолжало двигаться в его сторону.

По спине толстяка пробежали мурашки. Трясогузов остановил кресло и выключил мотор, хотя с таким шумом вокруг, можно было этого и не делать. Плохо, что в коридоре не было ни одного хотя бы самого крошечного закутка: прямой, как труба, туннель давал хорошую видимость, и кто-то в таком случае, к большому сожалению Трясогузова, также очень хорошо видел и его самого – неуклюже вставшего посередине туннеля, напряженно всматривавшегося в даль беспомощного толстяка, не способного даже крикнуть, чтобы позвать кого-нибудь на помощь.

В горле так пересохло, что толстяк закашлялся и на секунду отвлекся от того пугающего нечто, попутно вспомнив о тревожной кнопке, которую ему давно предлагал установить на кресло Ральф Штукк. «Только кто бы на нее отреагировал – вот в чем вопрос?» – подумал Трясогузов, машинально ощупывая мокрые от пота подлокотники, в надежде, что там что-нибудь найдется, что могло бы помочь ему в трудную минуту. Однако кроме пористого пластика его пальцы ничего не находили. Трясогузов продолжал всматриваться в мерцающую даль туннеля, пока не разглядел медленно двигавшуюся человеческую фигуру.

«Ну, да: вон и две руки, иногда касающиеся стен; и две ноги, как будто даже в широких брюках; голова, слава Богу, одна… Блииин!» Толстяк, конечно, был на грани нервного срыва, но ему показалось, что в свете мигающих ламп на лице той фигуры мелькнули очки. Трясогузов нервно хихикнул – ему точно кранты: какое лицо, какие очки? Однако через минуту он понял, что все страхи – бесполезная трата нервов. Он выдохнул и, мгновенно осознав, что уже готов к любой встрече, включил мотор, чтобы побыстрее доехать до той фигуры.

Какого же было его разочарование, когда он увидел бредущего по коридору Рыльского – этого ненавистного ему типа под номером «два» (первым был Могильный) – врага его любимой докторши! Трясогузов от обиды и возмущения даже выключил мотор на коляске. Неминуемая встреча должна была состояться через минуту-полторы, и Трясогузов, чувствуя напряжение в горле, уже готов был издалека крикнуть что-нибудь обидное этому нескладному очкарику.

Рыльский шел и улыбался: Трясогузов видел его кошмарную улыбку и от этого было еще противнее – враг Маргариты радуется встрече с первым попавшимся ему человеком, не ведая того, что испытывает к нему тот человек.

Как только Рыльский оказался на расстоянии вытянутой руки, и уже протянул было эту руку, Трясогузов демонстративно отвернулся, не желая с ним здороваться. Рыльский стоял с протянутой рукой, терпеливо ожидая, что толстяк проявит мудрость и не будет лезть в бутылку, но Трясогузов мудрости не проявлял, и по-прежнему, не поворачивая головы, сопел от ненависти к Маргаритиному неприятелю.

Рыльский продолжал улыбаться, хотя уже понял, что Трясогузов не изменит к нему своего отношения, по крайней мере, в ближайшие несколько минут. Он убрал руку за спину, и тут же перестал проявлять к толстяку какое бы то ни было радушие.

– Что вы здесь делаете? – строгим голосом спросил он Трясогузова.

Толстяк, очевидно, не ожидал, что Рыльский так к нему обратится, и это, честно говоря, немного выбило его из колеи. Он растерянно посмотрел на Рыльского и ответил:

– Заблудился.

Рыльский медленно кивнул.

– Продолжайте, – сказал он, не изменяя строгого тона.

Трясогузов не понял, что вообще сейчас произошло. Еще минуту назад он готов был наброситься на Рыльского с кулаками, а тут вдруг почувствовал такое бессилие, будто только что возил на гору мешки с цементом. Пот заливал ему лицо, спина была мокрая, к тому же появились странные ощущения – задрожали ноги. Толстяк беспомощно посмотрел на доктора, но тот, не отрываясь, глядел на его ноги.

На секунду Трясогузову показалось, что лицо Рыльского будто стерлось, превратившись в блин телесного цвета, и от этого «блина» исходил странный приказ: «Встань и иди!»

«Да ладно!» – подумал Трясогузов, но в ту же минуту его руки уперлись в подлокотники и подняли его тело на несколько сантиметров. Он испугался, что сейчас рухнет на пол, но руки крепко держались за подлокотники, а ноги вдруг сделались для него опорой: он встал с кресла!

– Не может этого… – успел сказать вслух толстяк, ожидая, что в любой момент может не удержаться и упасть. Он посмотрел на стены туннеля, но они были от него так далеко, что он не смог бы до них дотянуться, если бы начал заваливаться на бок. С надеждой он вновь посмотрел на Рыльского: тот снова улыбался, и теперь его улыбка не казалась толстяку столь ужасной, как это было пять минут назад.

Трясогузов стоял на собственных ногах. Он случайно опустил голову и увидел, что его руки отцепились от кресла, и он, без их помощи, стоит рядом с ним. Ноги по-прежнему дрожали, но это было почему-то не страшно. В груди бешено колотилось сердце, а пот продолжал заливать глаза, попадая в открытый от удивления рот.

Толстяк хотел что-то сказать… Надо было что-то сказать… «А надо ли вообще говорить?» – лихорадочно подумал Трясогузов, но его губы не слушались: они также мелко дрожали, как и его ноги, как и все тело. Он чувствовал, что не может больше так стоять и умоляющим взглядом посмотрел на Рыльского. Но тот, не отрываясь, по-прежнему глядел на ноги Трясогузова, что-то шепча при этом тонкими бледными губами. Толстяк не старался прислушиваться к словам Рыльского, прекрасно понимая, что лично к нему они не относятся. В голове крутился только один вопрос: «Что же это? Что же это?»

Неизвестно сколько прошло времени, но Трясогузов вдруг почувствовал, что падает. Не в силах больше сопротивляться гравитации, он рухнул на пол около своего кресла. Последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание – это черные, начищенные до зеркального блеска, ботинки Рыльского. Трясогузов закрыл глаза и провалился во тьму.

Рыльский смотрел на обездвиженное тело толстяка, продолжая что-то шептать себе под нос. Потом он замолчал, зачем-то оглянулся, и спокойно перешагнул через распластанного Трясогузова: доктору больше нечего было здесь делать.

Толстяк лежал посреди туннеля, а лампы, перестав мигать, горели ровным светом. Он недолго был в отключке: через десять минут Трясогузов открыл глаза, и, поняв, что лежит на полу, растерянно осмотрелся, ища глазами свое кресло – оно стояло позади него, в трех метрах от его ног, которые еще недавно ходили по этому полу.