Федор Лопатин – Рейс в одну сторону 2 (страница 15)

В комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь редкими храпами трех соседок слева.

Кондрашкина повернулась на спину, и уставилась в черный потолок. Маргарита смотрела в то место, где висел кондиционер, и ей казалось, что она слышит звуки лопастей вентиляторов, касающихся металлической решетки. Чем больше она об этом думала, тем отчетливее ей казался этот раздражающий звук. Маргарита поняла, что не уснет, если что-нибудь не сделает такого, что отвлечет ее от этих звуков. Она приподнялась на кровати и зачем-то оглянулась в полной темноте: все спали. Спустив ноги, она всунула их в тапочки, потом встала и пошла в туалет.

Умывшись холодной водой, Маргарита посмотрела на себя в зеркало: на нее глядело лицо стареющей женщины, уставшей от ежедневных проблем, с которыми ей никак не удавалось справиться.

Она опустила голову и вновь умылась несколько раз подряд, чтобы почувствовать, как дубеет от холода кожа, а потом, вытерев ее полотенцем, прислушиваться к теплу на щеках и лбу от приливающей горячей крови.

Она выключила воду и, выходя из туалета, погасила свет. На несколько секунд она ослепла: лишь зеленые пятна были перед глазами, прежде чем она привыкла к темноте. Потом она сделала неуверенный шаг вперед, затем еще шаг и еще, опасаясь натолкнуться на чужие тумбочки. Наконец, Маргарита дошла до своей кровати: ощущения были совсем другими. Теперь можно было лечь и, ничего не представляя, просто закрыть глаза и моментально уснуть – главное, ни о чем ни думать: ни о Елене, ни о еде, ни о медсестре… Как только она опять случайно вспомнила о рыжей, тут же вслед за ней всплыла наглая рожа Малыша.

– Да что за черт! – проговорила она, накрывая лицо одеялом. Как только обожженные щеки странного «помощника» возникли в ее памяти, Маргарита тут же, в ярких красках, представила себе, что Александр делает с медсестрой, выполняя то задание, которое она ему поручила. В страшных картинах Кондрашкиной, медсестра висела на ржавых длинных цепях, а Александр, лицо которого освещалось лишь факелом, вставленным в стену какой-то пещеры, огромными щипцами вырывал ей ногти, бил плеткой по кровоточащей спине, обливал ее холодной водой, чтобы она очнулась, а потом снова приступал к средневековым пыткам… На этом ее воображение останавливало поток кошмарного видеоряда и следующей картиной было, как Валентна, по-прежнему висевшая на цепях, просит пить, а также есть и спать, и еще она хотела сама рассказать всё, что требовал от нее Александр. Но теперь ему нужно было совсем не это: он, как настоящий садист, наслаждался ее мучениями, не слушая ее признаний и клятвенных заверений, что никто никогда не узнает о беременности той девочки, которой грозит смерть… Или нет – ей грозит жизнь, но без ее ребенка, ликвидированного тем самым «много улыбчивым» человеком, с удовольствием сделавшим свою грязную работу…

Маргарита открыла глаза: нет, сегодня ей точно не уснуть. И что теперь делать? Надо успокоить себя мыслью, что нет никаких пыток, а есть лишь приятный разговор за рюмкой хорошего вина, или плохого…

Маргарита поморщилась, не желая представлять себе того пойла, которое любила рыжая, а Валя, определенно что-то любила, ведь, приходила же она иногда на работу с перегаром, который Маргарита несколько раз улавливала, когда забегала к ним по делам в первый кабинет…

Так, что там дальше. Вино, скажем так, любое – одна или две бутылки; свечи витые – пять штук; шикарный стол с серебристой кастрюлькой, в которой лежит что-то дымящееся (жареное или вареное – не суть). Ну, и красавец мужчина в придачу, пусть и с обожженным лицом, но все же, по-своему прекрасный, сильный, мужественный…

Кондрашкина снова, похоже, начала дремать, но кто-то из соседок поднялся в предрассветный час и пошел в туалет. Маргарита потянулась к тумбочке, и, взяв часы, нажала кнопку подсветки. Так и знала – два ночи на дворе. Еще пять часов до смены, вернее, четыре, если учесть, что в семь она уже должна сидеть на приеме.

Она снова приподнялась на кровати и сунула ноги в тапки. Как можно уснуть, когда в голову лезет всякая чушь? Маргарита не хотела прибегать к снотворному, которое лежало у нее в тумбочке, иначе потом без него не обойдешься.

Мысли вертелись вокруг Малыша и Валентины. Итак, если он ее не пытает, думала она, тогда он просто с ней разговаривает, как и в предыдущем ее видении, где были стол, свечи, и выпивка. Не прибегая к шантажу и запугиваниям, он молча выслушивает ее показания, ведь, хорошее вино уже развязало ей язык, и Валя чешет им, как помелом, выдавая и свои и чужие секреты. Но секреты Александру не нужны: ему нужно только одно – ее клятвенное заверение, что она будет держать свое помело за зубами, как насчет анализов, так и по поводу Ленкиной беременности.

Маргарита тряхнула головой: в том-то и дело, успела ли эта информация дойти до ее начальника, или осела там – в пыльных ящиках с готовыми анализами?

– Нет, так я точно не усну, – произнесла полусонная Маргарита и вновь встала, чтобы присесть около ночного столика. Привести, что ли себя в порядок вместо сна? Или оставить всё, как есть? Она сидела в полной темноте перед маленьким трельяжем и смотрела на свое отражение, которого почти не было видно. Если бы в комнате отдыха были хотя бы окна, выходившие, например, на берег, где светила луна, или на летное поле, с горящими всю ночь прожекторами, то можно было бы увидеть свое лицо, пусть и не таким, каким оно выглядело при полном освещении.

Она продолжала всматриваться в зеркальную тьму, и вдруг ей показалось, что там, в глубине черного стекла, что-то мелькнуло. Маргарита, не отрываясь, ждала, не появится ли вновь этот слабый отблеск, но тут ее тело вздрогнуло, когда до ушей донеслось:

– Привет, подруга, – произнес голос, которого она никак не хотела слышать: это была ее соседка – та самая, из машинного отделения. – Что, не спится?

– Нет, – ответила Кондрашкина.

– И мне – нет, – сказала та и присела на соседний стул. – А чего не спиться-то?

– Да, так, – пожала плечами Маргарита, – мысли разные.

Она зевнула.

– Мысли, мысли, – задумчиво сказала соседка, – от них вся погибель – от этих мыслей. Рассказать не хочешь?

– А нечего рассказывать, – ответила Кондрашкина. – попала я в переплет – вот и всё.

– Да, ладно, какой у тебя может быть переплет, когда у тебя, вон, и работка не пыльная, и зарплата будь здоров, да и мужики, наверное, косяком прут?

– Сплетни это всё, – ответила Маргарита, всё же пытаясь разглядеть свое лицо в кромешной тьме.

– Вижу, не хочешь ты говорить.

Кондрашкина молчала: она, действительно, ничего не хотела, да и не могла рассказать этой женщине – ей нужно было просто поспать, а сон не шел.

– А давай я тебе расскажу свою историю? – сиплым голосом спросила женщина.

– Думаешь, стоит? – безразличным тоном откликнулась Маргарита.

– А это ты сама уже решишь: как только скажешь, что надоело, мол, тебя слушать, я и замолчу.

– Договорились, – кивнула Маргарита, не понимая, что в такой темноте не видно ни ее кивка, ни усталой улыбки, которая при свете ламп отбила бы у рассказчицы всякое желание чем-то с ней делиться.

Женщина вздохнула, будто ей предстояла тяжелая работа, и начала:

– Про мужиков убитых я тебе уже говорила?

– Тех, которых кто-то задушил?

– Нет, про тех, которым шеи сломали.

– Вроде да.

– Ну, так дальше слушай. Попала я в это машинное отделение не сразу. Когда я семь лет назад прилетела на эти острова, первым моим местом был Фаял, где недавно опять была катастрофа. Полгода лаборанткой там проработала, после чего мне автоматически продлили контракт уже на пять лет, чего я и не знала, и отправили вот сюда – тоже в лабораторию. Чего меня с места сорвали, я так и не поняла. Ну и работала я здесь лаборанткой всего пару недель. Но потом произошли какие-то события, после которых к нам пришли из администрации, и спросили, есть, мол, желающие подзаработать, но только придется спускаться на несколько уровней ниже. Тогда еще кадровик посмеялся, мол, мужиков туда не затащишь, и приходится рассчитывать на вашу бабскую совесть. Многие из девчонок тогда не согласились, а я, дура, пошла – соблазнилась на женихов.

– А чего ж другие не соблазнились? – перебила ее Маргарита.

– А это ты у них спроси, правда, мало кто из них жив остался.

– Ты имеешь ввиду тот случай, когда всю лабораторию каким-то газом траванули? – спросила Маргарита, припоминая давний случай, наполовину стершийся из ее памяти.

– Да, именно тот случай и есть! Так, значит, ты его помнишь?

– В общих чертах, – ответила Маргарита, – сменщик мой рассказывал, опуская некоторые детали.

– Ха, ха, – тихо сказала женщина, – а в деталях, как раз, и кроется самый ужас-то. Там, знаешь, как было? Девчонки, не из моей, правда, смены, сидели, значит, работали: проверяли то ли партию новой вакцины, то ли экспертизу какую им заказали, когда бомба рванула на Терсейре…

– А, да, да, было, точно… – отозвалась Кондрашкина. – Кажется, был тогда взрыв: пятьдесят-шестьдесят трупов в итоге. Потом комиссия приехала, которую тоже тогда взорвали… – неожиданно вспомнила Маргарита, с удивлением про себя отмечая, что и это событие всплыло в ее памяти, показывая лишь маленький свой краешек. Она, в который уже раз за эти десять минут, снова подумала о том, что не может вспомнить каких-то деталей и по этому инциденту, будто мозг старательно подтер нужную информацию, служащую связующим звеном между важными фрагментами. И если восстановить эти стертые звенья, то можно нарисовать полную картину…