Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 92)

– Каким образом?

– Я подожду, пока эти стены обрушатся на меня.

– И я тоже! – прибавила Кармен.

Ни просьбы Аихи, ни слезы монахинь не могли поколебать решимости молодой настоятельницы.

Пламя свистело, горящие головни и искры с треском сыпались со всех сторон. Толпа зрителей стояла молча, неподвижно, чтобы не потерять из виду ни одного обстоятельства страшного зрелища; каждый уже наперед рассчитывал мгновение, когда келья настоятельницы исчезнет в пламени.

В эту минуту с двух разных сторон два человека, одинаково нежданные и не зная друг о друге, бросились в самый пыл пожара. Судя по шляпе с пером и галуном, одного должно было принять за офицера и знатного барона. Другой же был монах.

Офицер нес лестницу, которую достал в соседнем доме. Монах пробирался прямо по дымящимся развалинам, чтобы спасти погибающих девушек или сгореть вместе с ними. Оба, впрочем, шли с одинаковой отважностью прямо в огонь. Оба устремляли глаза на одну цель и, казалось, не думали о собственной своей опасности.

Офицер, подойдя к стене, уже близкой к падению, тщетно старался прислонить лестницу – горящие балки и обломки соседних стен совсем завалили помост и разрушили крыльцо. С другой стороны, несколько поперечных балок еще связывали одну стену кельи с соседней церковной стеной. Монах взобрался на эту стену и, не задумавшись, в минуту пошел по опасному тлеющему мосту через огонь, который пылал у него под ногами. Монах шел по нему спокойно, как по церковному помосту.

Голова его была обнажена. Горящие кругом стропила ежеминутно грозили раздавить его. Он об этом не заботился. Ноги и руки его были уже обожжены, но он этого не чувствовал. И вскоре он был уже в двух шагах от девушек, которые стояли на коленях и молились.

– Ты меня ждала, сестра моя, ты меня звала, – сказал он, – я здесь!

И, не ожидая ответа, он поднял Аиху на руки и унес.

В это же самое время Кармен вскрикнула:

– Фернандо! Фернандо! – и бросилась к офицеру, который подошел с другой стороны.

Он взобрался в келью по подставной лестнице и принял в объятия трепещущую от страха и радости кузину, потом спустился тем же путем, осторожно прикрывая плащом свою ношу от огня и дыма.

Аллиага также пошел назад по горящему мосту. На этот раз он трепетал, потому что на руках у него была Аиха, а под ногами страшная огненная бездна. При всем том он был невыразимо счастлив: он прижимал к своей груди любимую сестру и был уверен, что умрет вместе с ней, если не успеет спасти ее.

Бог, по-видимому, хранил их, потому что едва они прошли несколько шагов по двору, последнее здание рухнуло, и огромный столб огня и дыма взвился на воздух.

На месте Благовещенского монастыря осталась груда тлеющих развалин.

При виде страшной опасности, от которой Аиха так чудесно избавилась, вспомнив свою отважность, Аллиага зашатался и сел отдохнуть, прошептав:

– Слава Богу! Теперь я готов умереть!

Но вдруг ему обняли голову, и он упал без чувств.

За несколько минут до этого Великий инквизитор Рибейра также прибыл на пожар. Заметив Аллиагу, он сухо сказал окружившим его инквизиционным служителям:

– Помогите нашему брату, а эту женщину, – продолжал он, указывая на герцогиню Сантарем, – отведите в палаты инквизиции. Сегодня мы ничего не можем решить. Завтра помолимся Богу, чтобы он вразумил нас, что нам с ней делать.

В это время пришли люди, которые ходили в город, на берег Арги, за водой. Монастырь уже был превращен в груду пепла. Толпе не на что было смотреть, и все разошлись, восклицая: «Да здравствует Рибейра, Великий инквизитор!»

Глава IV. Приговор инквизиции. – Отчаяние короля

На другой день столица Наварры была в отчаянии от постигшего ее бедствия. Всем было жаль сгоревшего монастыря.

Разнесся слух, что графиня д’Альтамира погибла в пожаре. Она через Латора узнала, что Бальсейро взят под стражу по приказанию Аллиаги и, опасаясь признания бандита и мщения королевского духовника, решилась скрыться до времени, пока минует опасность.

Аиха была заключена в темницу инквизиции. Король, так же как и Аллиага, надеялся, что этот арест определен только для формы и не продолжится более одного дня, но оба очень удивились, когда узнали, что Великий инквизитор не побоялся предать Иесида и Аиху суду. Одного за возмущение в Альбарасине, другую – за поджог Благовещенского монастыря.

В тот же день Иесид и Аиха были приведены к допросу.

Аллиага понял, что имеет дело уже не с герцогом Лермой и не с Уседой, а с врагом, который не боится даже королевской власти. Напасть на Рибейру и инквизицию и победить их следовало так, чтобы король, по-видимому, вовсе не вмешивался в дело, – была трудная задача. Но Аллиага взялся за нее. Бывший министр оставил много недостачи в королевской казне. Общины по примеру предков собрались на сейме и отправили королевскому правительству грозное представление, в котором обещали взяться за оружие, если их будут обременять произвольными налогами, несообразными с их фуэросами, их вековыми правами и привилегиями.

Это требование было так справедливо и законно, что надо было отменить повеление о новом налоге; это и присоветовал королю сделать Аллиага.

На другой день депутация от сословия города просила у короля аудиенции, потому что Педральви подговорил чернь вступиться за фуэросы и объявить, что ни Рибейре, ни инквизиции не следует судить герцогини Сантарем и разбирать дело о поджоге Благовещенского монастыря. Пожар случился в черте города, и дело следует судить городскому суду. Король принял депутацию и благосклонно выслушал объяснение граждан о своих законных требованиях. Он отвечал, что заботится о сохранении их привилегий, и согласился с ними во всем. Депутаты провозгласили: «Да здравствует король!», и отправились с представлением к Великому инквизитору.

Рибейра был на молитве и заставил депутатов прождать более часа; наконец он принял их с гордостью, и они ушли от него, очень недовольные. Этот прием подействовал так сильно, что в тот же день собор был пуст; никто не пошел слушать проповеди Великого инквизитора. Аллиага был в восхищении; Рибейра смело продолжал процесс и спешил с его окончанием. Это удвоило неудовольствие граждан Пампелуны, и ропот сделался всеобщим. Дело шло о фуэросах Наварры. Перед палатами инквизиции собралась толпа народа и раздался крик: «Да здравствуют фуэросы! Долой того, кто их оспаривает!»

Король, весь двор и город с изумлением и негодованием узнали, что инквизиция, несмотря ни на что, определила Иесида д’Алберика и Аиху Сантарем всенародно к сожжению через три дня.

Негодование сделалось общим, а король, испуганный и взбешенный за Аиху, хотел было тотчас прибегнуть к крайности, призвать в Пампелуну полки, поручить начальство Фернандо, чтобы осадить и сжечь палаты инквизиции, как сожгли Благовещенский монастырь. Аллиага насилу уговорил его оставить это намерение; к тому же он хорошо понимал, что испанского солдата можно послать против всех на свете кроме инквизиции. Это подтвердил и Фернандо. Надо было предоставить самому народу победить инквизицию, а во время всеобщей тревоги Аллиага надеялся без труда освободить Иесида и Аиху и отвезти их в безопасное место. Поэтому цирюльник Гонгарельо под покровительством Аллиаги и с особенного дозволения короля воротился в Пампелуну. Ему поручено было повидаться со всеми прежними знакомцами. Гонгарельо знал, что делать, это был очень полезный союзник.

Педральви ходил по всем гостиницам и не забыл даже «Золотого Солнца». Он нашел бывшего своего хозяина Хинеса Переса де Илу за тем же прилавком и почти в том же самом бумажном колпаке, как в первый год царствования Филиппа Третьего. Он старался его уговорить защитить свои фуэросы, но Хинес оставался упорным и не хотел принимать никакого участия.

Рибейра выпускал каждый день строгие повеления, принуждая держать пост, за нарушения которого платились большие пени в пользу монастырей.

Волнение и ропот в народе мало-помалу усиливались. Скопища сделались многочисленнее и грознее. На другой день буря еще более усилилась.

Педральви и его товарищи пришли на площадь в то самое время, когда по повелению Рибейры складывался костер для назначенной церемонии. Они разнесли его по щепкам, и Педральви первый закричал: «Долой инквизицию! Смерть инквизиторам!» Чернь ободрилась и подхватила. Рибейра несколько испугался; он поспешно собрал главных членов инквизиции, в том числе и Аллиагу, и объяснил, что мещане и купцы города Пампелуны, в том числе Хинес Перес де Ила и портной Трухильо, утверждают, что их фуэросы дают им право судить преступников, которых осудила инквизиция.

– Отвергаем, отвергаем! – вскричали многие из членов.

– Мы осудили преступников, – продолжал Рибейро, – а они желают казнить их! Мы определили им смерть на костре, а они – смерть на виселице. Потому мы не можем им отказать, этого требует общественное спокойствие!

Собрание отвечало одобрительным говором. У Аллиаги холодный пот выступил на лбу, он видел, что все погибло. Народ и инквизиция примирились. Но этого примирения нельзя было допустить. Аллиага встал и с жаром вскричал, что никогда не согласится на подобную уступку, что это показывает робость. И все снова взволновались.

Рибейра с гневом смотрел на Аллиагу, но после его убеждения должен был согласиться.